(navigation image)
Home American Libraries | Canadian Libraries | Universal Library | Community Texts | Project Gutenberg | Children's Library | Biodiversity Heritage Library | Additional Collections
Search: Advanced Search
Anonymous User (login or join us)
Upload
See other formats

Full text of "Versty [serial]"

^ш 




3 ^ 



■1*4 



■'-,- "' л 




'.* 




« 



0|дШгес1 Ьу 1Ие 1п1егпе1 АгсНме 

1П 2010 мШп {ипсНпд {гот 

УгпуегзНу о* ЫоПИ СагоНпа а1 СНаре! И\ 



Иир://^^^.агс1п1Уе.огд/с1е1а||5/уег51у5ег1аЮ0т1Г5 




ПОД РЕДАКЦИЕЙ КН.ДП.СВЯ- 
ТОПОЛК-МИРСКОГО, П.П. СУВ- 
ЧИНСКОГО,С.Я.ЭФРОНАИ ПРИ 
БЛИЖАЙШЕМ УЧАСТИИ АЛЕ- 
КСЕЯ РЕМИЗОВА, МАРИНЫ 
ЦВЕТАЕВОЙ И ЛЬВА ШЕСТОВА 



N.1 



Париж 



б 



ВЕРСТЫ 



ПОД РЕДАКЦИЕЙ КН.ДП.СВЯ- 
ТОПОЛК-МИРСКОГО, П. П. СУВ- 
ЧИНСКОГО,С.Я.ЭФРОНАИ ПРИ 
БЛИЖАЙШЕМ УЧАСТИИ АЛЕ- 
КСЕЯ РЕМИЗОВА, МАРИНЫ 
ЦВЕТАЕВОЙ И ЛЬВА ШЕСТОВА 



N1 



Париж 



б 



ВЕРСТЫ не ставят себе задачей об' единение всего, что есть 
лучшего и самого живого в современной русской литературе. 
Такая задача была бы не под силу журналу, издающемуся загра- 
ницей. Задача наша — указывать на это лучшее, направлять 
на него читательское внимание, и подобное задание легче осущест- 
вимо со стороны, чем в России. Здесь мы в условиях более благо- 
приятных и не только потому, что мы свободней, но и по- 
тому, что издали мы лучше видим целое, и деревья не заслоняют 
от нас леса. Понять это целое не с точки зрения практической 
борьбы, а с точки зрения национально-исторической предначер- 
танности ■ — такова главная наша задача. 

В настоящее время — русское больше самой России; оно 
есть особое и наиболее острое выражение современности. 
Намереваясь подходить ко всему современному , ВЕРСТЫ будут 
отзываться не только на явления русской культуры, но и на 
иностранную литературу и жизнь. 

Что же касается попытки найти естественное сочетание 
наиболее живых и нужных тяготений русской современности, 
то, об'единяя в одном издании русскую поэзию, беллетристику, 
литературную критику, библиографию и литературные мате- 
риалы со статьями, посвященными вопросам философии, искус- 
ства, языкознания, русского краеведения и востоковедения, мы — 
как нам кажется — устанавливаем один из возможных обобщаю- 
щих подходов к нынешней России и к русскому. 



ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ 

Посмертные 



СЕРГЕЙ ЕСЕНИН 



Какая ночь! Я не могу. 

Не спится мне. Такая лунность. 

Еще как будто берегу 

В душе утраченную юность. 

Подруга охладевших лет, 
Не называй игру любовью, 
Пусть лучше этот лунный свет, 
Ко мне струится к изголовью. 

Пусть искаженные черты 

Он обрисовывает смело, 

Ведь разлюбить не сможешь ты, 

Как полюбить ты не сумела. 

Любить лишь можно только рас. 
Вот оттого ты мне чужая, 
Что липы тщетно манят пас, 
В сугробы ноги погружая. 



Ведь знаю я, н знаешь ты, 

Что в этот отсвет лунный, синий, 

На этих липах не цветы, 

На этих липах снег да иней. 

Что отлюбили мы давно, 
Ты не меня, а я другую, 
II нам обоим все-равно 
Играть в любовь не дорогую. 

Но все ж ласкай и обнимай, 
В лукавой страсти поцелуя, 
Пусть сердцу вечно снится май 
II та, что навсегда люблю я. 



Не гляди на меня с упреком, 

Я презренья к тебе не таю, 

Но люблю я твой взор с поволокой, 

II лукавую кротость твою. 

Да, ты кажешься мне распростертой, 
И , пожалуй, увидеть я рад, 
Как лиса, притворившись мертвой, 
Ловит воронов и воронят. 

Ну, и что же лови, я не струшу, 
Только как бы твой пыл не погас? 
На мою охладевшую душу 
Натыкались такие не раз. 

Не тебя я люблю, дорогая, 
Ты лишь отзвук, лишь только тень, 
Мне в лине твоем снится другая, 
У которой глаза голубень. 



ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИИ 



Пусть она » не выглядит кроткой, 
II, пожалуй, на вид холодна. 
Но она величавой походкой 
Всколыхнула мне душу до дна. 

Вот такую едва ль отуманишь 
II не хочешь пойти, да пойдешь, 
Ну, а ты даже в сердце не вранншь 
Напоенную ласкою ложь, 

Но и все же, тебя презирая, 
Я смущенно откроюсь на век, 
Если б не было ада и рая, 
Их бы выдумал сам человек. 



Ты меня не любишь, не жалеешь, 
Разве я немного не красив? 
Не смотря в лицо, от страсти млеешь, 
Мне на плечи руки опустив. 

Молодая, с чувственным оскалом, 
Я с тобой не нежен и не груб, 
Расскажи мне, скольких ты ласкала? 
Сколько рук ты помнишь? Сколько губ? 

Знаю я, они прошли, как тени, 
Не коснувшись твоего огня, 
Многим ты садилась на колени, 
А теперь сидишь вот у меня. 

Пусть твои полузакрыты очи, 
II ты думаешь о ком-нибудь другом, 
Я ведь сам люблю тебя не очень, 
Утопая в дальнем, дорогом. 



Этот пыл не называй судьбою, 
Легкодумна вспыльчивая связь, 
Как случайно встретился с тобою, 
Улыбнусь, спокойно разойдясь. 

II, когда с другим по переулку 
Ты пройдешь, болтая про любовь, 
Может быть я выйду на прогулку, 
II с тобою встретимся мы вновь 

Отвернув к другому ближе плечи, 

II немного наклонившись вниз, 

Ты мне скажешь тихо «добрый вечер! 

Я отвечу «добрый вечер, пшз». 

II нпчто души не потревожит, 
И ничто ее не бросит в дрожь, 
Кто любил, уж- тот любить не может, 
Кто сгорел, того не подои.'жешь. 



.Может поздно, может слишком рано, 
II о чем не думал много лет, 
Походить я стал на Дон-Жуана, 
Как заправский ветреный поэт. 

Что случилось? Что со мною сталось? 
Каждый день я у других колен; 
Каждый день к себе теряю жалость, 
Не смиряясь с горечью измен. 

Я всегда хотел, чтоб сердце меньше 
Г.плось в чувствах нежных и простых, 
Что ж ищу в очах я этих женщин 
Легкодумных, лживых и пустых? 



ЧЕТЫРЕ СТИХОТВОРЕНИЯ 



Удержи меня, мое презренье, 
Я всегда отмечен был тобой, 
На душе холодное кипенье 
II сирени шелест голубой. 



На душе лимонный 



свет заката, 



И 



все то же слышно сквозь туман: 



— За свободу в чувствах есть расплата, 
Принимай же вызов, Дон-Жуан. 

И, спокойно вызов принимая, 
Вижу я, что мне одно и то ж — 
Чтнть мятель за синий цветень мая, 
Звать любовью чувственную дрожь. 

Так случилось, так со мною сталось, 
И с того у многих я колен, 
Чтобы вечно счастье улыбалось, 
Не смиряясь с горечью измен. 



«Новый Мира» 

1926 

Москва 

кн. 2. 



ПОЭМА ГОРЫ 



«0|сЬ *ипдеп сНе Кес1е? ЫеЬзгсг! «Не 5сИе?- 
депйеп гЫеп «г!с Тгипкепе ипй пеЬтеп 2 СГПС 



ПОСВЯЩЕНИЕ 

Вздрогнешь — и горы с плеч! 

II душа — горе. 

Дай мне о гбре спеть: 

О моей горе! 

Красной ни днесь нн впредь 
Не заткну дыры. 
Дай мне о гбре спеть 
На верху горы. 



Та гора была как грудь 
Рекрута, снарядом сваленного. 
Та гора хотела губ 
Девственных, обряда свадебного 

Требовала та гора. 
— Океан в ушную раковину 
Вдруг ворвавшимся ура! — 
Та гора тала и ратовала. 



ПОЭМА ГОРЫ 



Та гора была как гром! 
Зря с титанами заигрываем! 
(Той горы последний дом 
Помнишь — на исходе пригорода?) 

Та гора была — миры! 
Бог за мир взимает дорого! 

Горе началось с горы 

Та гора была над городом. 



Не Парнас, не Синай, 
Просто голый казарменный 
Холм. — Равняйся! Стреляй! 
Отчего же глазам моим 
(Раз октябрь, а не май) 
Та гора была — рай? 



Как на ладони поданный 
Рай — не берись, коль жгуч! 
Гора бросалась под ноги 
Колдобинами круч. 

Как бы титана лапами 
Кустарников и хвои 
Гора хватала за полы, 
Приказывала: стой! 

О, далеко не азбучный 
Рай — сквознякам сквозняк! 
Гора валила навзничь нас, 
Притягивала: ляг! 



М. ЦВЕТАЕВА 



Оторопев под натиском, 
— Как? Не понять и днесь! — 
Гора, как сводня — святости, 
Указывала: здесь... 



Персефоны зерно гранатовое, 
Как забыть тебя в стужах зим? 
Помню губы двойною раковиной 
Приоткрывшиеся моим. 

Персефона, зерном загубленная! 
Губ упорствующий багрец, 
II ресницы твои — зазубринами, 
II звезды золотой зубец. 



Пе обман — страсть, и не вымысел! 
II не лжет — только не дли! 
О когда бы в сей мир явились мы 
Простолюдинами любви! 

О когда б, здраво и по просту: 
Просто — холм, просто — бугор... 
Говорят, тягою к пропасти 
Измеряют уровень гор. 

В ворохах вереска бурого, 
В островах страждущих хвои... 
(Высота бреда — над уровнем 
Жизни) 

— На же меня! Твой... 

Но семьи тихие милости, 
Но птенцов лепет — увы! 
Оттого что в сей мир явились мы — 
Небожителями любви! 



позли ГОРЫ 



VI 



Гора горевала (а горы глиной 
Горькой горюют в часы разлук), 
Гора горевала о голубиной 
Нежности наших безвестных утр. 

Гора горевала о нашей дружбе: 
Губ непреложнейшее родство! 
Гора говорила, что коемужды 
Сбудется — по слезам его. 

Еще горевала гора, что табор — 
Жизнь, что весь век по сердцам базарь! 
Еще горевала гора: хотя бы 
С дитятком — отпустил Агарь! 

Еще говорила, что это демон 
Крутит, что замысла нет в игре. 
Гора говорила. Мы были немы. 
Предоставляли судить горе. 



VII 

Гора горевала, что только грустью 
Станет — что ныне и кровь и зной. 
Гора говорила, что не отпустит 
Нас, не допустит тебя с другой! 

Гора горевала, что только дымом 
Станет, чтб ныне и Мир, и Рим. 
Гора говорила, что быть с другими 
Нам (не завидую тем другим!) 

Гора горевала о страшном грузе 
Клятвы, которую поздно клясть. 
Гора говорила, что стар тот узел 
Гордиев: долг и страсть. 



М. ЦВЕТАЕВА 



Гора горевала о нашем горе: 
Завтра! Не сразу! Когда над лбом 
Уж не тетеп1о, а просто — море! 
Завтра, когда поймем. 

Звук, но как будто бы кто то просто 
Ну... плачет вблизи? 
Гора горевала о том, что врозь нам 
Вниз, по такой грязи — 

В жизнь, про которую знаем всё мы: 
Сброд — рынок — барак. 
Еще говорила, что все поэмы 
Гор — пишутся — так. 



VIII 

Та гора была как горб 
Атласа, титана стонущего. 
Той горою будет горд 
Город, где с утра и до ночи мы 

Жизнь свою — как карту бьем! 
Страстные, не быть упорствуем. 
Наравне с медвежьим рвом 
II двенадцатью апостолами 

Чтите мой угрюмый грот. 
(Грот — была, и волны впрыгивали!) 
Той игры последний ход 
Помнишь — на исходе пригорода? 

Та гора была — миры! 
Боги мстят своим подобиям! 

Горе началось с горы. 

Та гора на мне — надгробием. 



ПОЭМА ГОРЫ 



Минут годы. И вот означенный 
Камень, плоским смененный, снят. 
Нашу гору застроят дачами, 
Палисадниками стеснят. 

Говорят, на таких окраинах 
Воздух чище и легче жить. 
И пойдут лоскуты выкраивать, 
Перекладинами рябить, 

Перевалы мои выструнивать, 

Все овраги мои — вверх дном! 

Ибо надо ведь хоть кому-нибудь 

Дома в счастье, и счастья — в дом! 

Счастья — в доме! Любви без вымыслов! 
Без вытя-гивания жил! 
Надо женщиной быть — и вынести! 
(Было-было, когда ходил 

Счастье — в доме!). Любви, не скрашенной 

Ни разлукою, ни ножом. 

На развалинах счастья нашего 

Город встанет: мужей и жен. 

И на том же блаженном воздухе 
— Пока можешь еще — греши! — 
Будут лавочники на отдыхе 
Пережевывать барыши, 

Этажи и ходы надумывать, 
Чтобы каждая нитка — в дом! 
Ибо надо в-Ьдь хоть кому-нибудь 
Крыши с аистовым гнездом! 



М. ЦВЕТАЕВА 



Но под тяжестью тех фундаментов 
Не забудет гора ■ — игры. 
Есть безпутные, нет — безпамятных: 
Горы времени — у горы! 

По упорствующим расселинам 
Дачник, поздно хватись, поймет: 
Не пригорок, поросший семьями, — 
Кратер, пущенный в оборот! 

Виноградниками Везувия 
Не сковать! Великана — льном 
Не связать! Одного безумия 
Уст — достаточно чтобы львом 

Виноградники за-ворочалнсь, 
Лаву ненависти струя. 
Будут девками ваши дочери 
II поэтами — сыновья! 

Дочь, ребенка расти внебрачнаго! 
Сын, цыганкам себя страви! 
Да не будет вам места злачного 
Телеса, на моей крови! 

Твёрже камня краеугольного, 
Клятвой смертника на одре: 
Да не будет вам счастья дольнего, 
Муравьи, на моей горе! 

В час неведомый, в срок негаданный 
Опознаете всей семьей 
Непомерную и громадную 
Гору заповеди седьмой. 



ПОЭМА ГОРЫ 



ПОСЛЕСЛОВИЕ 



Есть пробелы в памяти — бельма 
На глазах: семь покрывал. 
Я не помню тебя отдельно. 
Вместо черт — белый провал. 

Без примет. Белым пробелом — 
Весь. (Душа, в ранах сплошных, 
Рана — ■ сплошь). Частности мелом 
Отмечать — дело портних. 

Небосвод — цельным основан. 
Океан — скопище брызг?! 
Без примет. Верно особый — 
Весь. Любовь — связь, а не сиек. 

Вороной, русой ли масти — 
Пусть сосед скажет: он зряч. 
Разве страсть — делит на части? 
Часовщик я, или врач? 

Ты как круг, полный и цельный: 
Цельный вихрь, полный столбняк. 
Я не вижу тебя отдельно 
От любви. Равенства знак. 

(В ворохах сонного пуха: 
Водопад, пены холмы — 
Новизной, странной для слуха, 
Вм-Ьсто: я — тронное: мы...) 

Но зато, в нищей и тесной 
Жизни: «жизнь как она есть» — 
Я не вижу тебя совместно 
Ни с одной: 

— ■ памяти месть! 



Прага, январь 1921 



Ларина Цветаева 



«ПОТЕМКИН» 

Из книги «1905 год» 

Приедается все. Лишь тебе не дано примелькаться. 
Дни проходят и годы проходят и тысячи, тысячи лет. 
В белой рьяности волн, прячась в белую пряность акаций, 
Может ты-то их, море, и сводишь и сводишь на-нет. 
Ты на куче сетей. Ты курлычешь, как ключ, балагуря. 
II, как прядь за ушком, чуть щекочет лазурь за кормой. 
Ты в гостях у детей. Но какою неслыханной бурей 
Озираешься ты, когда даль тебя кличет домой! 

Допотопный простор свирепеет от пены и сипнет, 
Расторопный прибой сатанеет от прорвы работ, 
Все расходится врозь и по-своему воет и гибнет, 
II, свинея от тины, по сваям по-своему бьет. 
Пресноту парусов оттесняет назад одинакость 
Помешавшихся красок, и близится ливня стена, 
II все ниже спускается небо и падает накось, 
II летит кувырком и касается чайками дна. 
Гальванической мглой взбаламученных туч неуклюже, 
Вперевалку, ползком, пробираются в гавань суда, 
Синеногие молньн лягушками прыгают в лужу. 
Голенастые снасти швыряет туда и сюда. 

Все сбиралось всхрапнуть, и карабкались крабы, и к центру 
Тяжелевшего солнца клонились головки репья, 
II мурлыкало море, в версте с половиной от Тендра, 
Слзрый кряж броненосца оранжевым крапом рябя. 
Солнце село. II вдруг электричеством вспыхнул 

«Потемкин». 

Пз камбуза на спардек нахлынуло полчище мух. 
Мясо было с душком... II на море упали потемки. 
Свет брюжжал до зари, и забрежжившим утром потух. 



С мятежа в экипажах повеяло волен над флотом, 
Смутно мысль зародилась, смутнее молва разнеслась: 
Плоть от плоти рабочих, матросы им будут оплотом. 
Знак к восстанью эскадре в учении даст «Ростислав». 

Глыбы утренней зыби скользнули, как ртутные бритвы, 
Но подножью громады, и, глядя на них с высоты, 
Стал дышать броненосец, а ожил. Пропели молитву. 
Стали скатывать палубу. Вынесли в море щиты. 

А на деке роптали. Приблизившись к тухнувшей стерве, 
И увидя, как кучится слизь, извиваясь от корч, 
Доктор бряк наобум: — Порчи нет никакой, это черви. 
Смыть, и только, — и — кокам: — Да перцу поболее в борщ. 
За обедом к котлу не садились, и кушали молча 
Хлеб да воду, как вдруг раздалось: — Все на ют! По 

местам! 
На две вахты! — II в кителе некто, чернея от желчи, 
Гаркнул: — Смирно! — С буксирного кнехта грозя 

семистам. 

— Недовольство?! Кто кушать, — в камбуз. Кто не хочет, — 

на рею. 
Выходи! — Вахты замерли, ахнув. II вдруг, сообща, 
Все пустились в смятенья от кнехта бегом к батарее. 

— Стой! Довольно! — Вскричал озверевший апостол 

борща. 

Часть бегущих отстала. Он стал поперек. — Снова шашни?! - 
Он скомандовал: — Боцман, брезент! Караул, оцепить! — 
Остальные, забившись толпой в батарейную башню, 
Ждали в ужасе казни, имевшей вот-вот наступить. 
Шибко бились сердца. II одно, не стерпевшее боли, 
Взвыло: — Братцы! Да что ж это! — II, волоса шевеля, 

— Бей их, братцы, мерзавцев! За ружья! Да здравствует 

воля! — 
Лязгом ружей н ног откатилось к ластам корабля. 

II восстанье взвилось, шелестя, до высот кабестанов, 
И раздулось, и там кистенем описало дугу. 



Б. ПАСТЕРНАК 



— Что нам изапуски бегать! Да стой же, мерзавец! 

Достану! — 
Трах-тах-тах... Вынос кисти но цели и залп па бегу. 

Трах-тах-тах... II запрыгали пули по палубам, с палуб, 
Трах-тах-тах... По воде, по пловцам. — Он еще на борту?! — 
ЗалйИ в волу и в воздух. — Ага! Ты звереешь от жалоб?! — 
Залпы, залпы, и за ноги за борт и марш в Порт-Артур. 

А в машинном возились, не зная еще хорошенько, 
Как- на шканцах дела, когда, тенью проплыв по котлам, 
По машинной решетке гигантом прошел Матюшепко, 
II, нагнувшись над адом, вскричал: — Степа! Наша 

взяла! — 
Машинист поднялся. Обнялись. — Попытаем без нянек. 
Будь покоен! — Под стражей. А прочим по пуле и вплавь. 
Я зачем к тебе, Степа, — каков у нас младший механик? — 
Есть один. — Ну и ладно. Ты мне его наверх отправь. — 
День прошел. На заре, облачась в дымовую завесу, 
Крикнул в рупор матросам матрос: — Выбирай якоря! — 
Голос в облаке смолк. Броненосец пошел на Одессу 
По суровому кряжу, оранжевым крапом горя. 
Новый Мир Кн. II. Москва. 1926 г. Б. Пастернак 

ПРИМЕЧАНИЯ АВТОРА. 

«Борщъ кушать было невозможно, всл-Ьдств1е чего команда 
осталась безъ приварочнаго об-вда и кушала только хльбъ ст. водою». 

Изь д-вла Л; 3769 — 1905 г. Д-та Полицш 7-го делопроизводства 
о бунт-в матросовъ на броненосцв «Князь Потемкннъ Таврпческш». 
Показаше матроса Кузьмы Перелыгина. 

«Ребята, почему не кушаете борща?» — «Кушай сам:,, а мы 
будемь кушать воду съ хл-вбомъ». 

Изъ «Правды о Потемкинь», написанной мшшо-машнннымъ 
квартнрмейстеромъ первой статьи броненосца «Князя Потемкина 
Таврическаго» Аеанастемъ Матюшенко. 

Шканцы — средняя часть корабля. Считается самой почетной 
и даже священной его частью. 

Кнехт — железный столбик для зацепки каната. 

Скатить палубу значит вымыть ее, закрыв люками входы во 
все находящиеся помещения. 

Батарейная палуба с башнею — бронированная надстройка 
на средине броненосца со входами в машинные и минные части и в 
арсенал. 

Щит — железное приспособленье, служащее прицелом для 
оружейной стрельбы на маневрах. 

Камбуз — судовая кухня. 

Спардек — площадка, которая образуется потолком надстройки, 
имеющейся в средней части корабля. 

Ют — часть кормы до бизань-мачты. 




Б. Пастернак 




Марина Цветаева 



КАЗНЬ СТЕЦЮРЫ 

(Новелла) 



А было Стецюре 20 годов, 
Он работал борца. У Труцци. 
Звался Бовой, весил 6 пудов 
И не знал ни журбы, ни грусти. - 

Но тут революция — наперерез 
Цирк подумал да рухнул. 
Арбитр с кассой махнул в Бухарест, 
Директора взяли «на муху». 

Что ж его делать? Пропасть же одну 
Некуда парню деться, 
День голоднул, другой голоднул 
И заделался красногвардейцем. 

Канонады снарядов взрывали обрыв. 
Контузия резала кожу 
Глотая пули с коня комбриг 
Щерился вырванной рожен. 

Когда ж из под Киева и на Чонгар 
Он с пехтурою драпал — 
В оскале ботинка гнила нога 
И зевала рана по храпу. 



И. СЕЛЬВИНСКИЙ 



Очнулся, сказал по привычке «ура», 
Но вокруг лишь степь да небо. 
Волчьими сотнями выл буран 
И трупами мерз Днепр. 

Тут сховал он берданку, в город ушел 
Долю шукать у знакомых. 
И стал, опушив себе ноги душой, 
Курьером у Губисполкоме. 

Нигде не видано эдаких ног — 
Мозоль да и этот рвенится 
Шутка ли: мать, сестрята, сынок — 
Шесть едоков иждивенцев. 

Но раз призывает Стентору власть 

В кожаной куртке, статный: 

— «Товарищ. К сожалению я увольняю вас 

В силу сокращения штатов. 

В будущем, конечно — вот вам рука 
Когда станет всего у нас вдоволь — 
Вы будете сыты, обуты — а пока 
Увольняются даже вдовы». 

Так сказал ему кожаный зав, 
Достав из портфеля завтрак. 
Понесло Стецюру тогда на низа 
Страшным словом «завтра». 

Обивал порог — только всюду удар 
Никак не может он спеться 
Под самым носом на Бирже Труда 
Хватали места спецы. 

Тогда по Херсонщине гайда Вова 
Перекрестився, заплакал. — 
Сотню шашек завербовал 
И всех посадил на конь. 



КАЗНЬ СТЕЦЮРЫ 



Соловийская свищь: «Эгей не робей». 
И под пляской в бок перед бандой 
Яровой ржой запевал жеребец 
И чекиста за ноги валандал. 

За ним пулеметною саранчей 
На тачанках шпана орала 
Сзади в кряках, дыша горячо 
Село набекрень пылало. 

II где не пройдут — комиссаров на «кик», 
А на шею тугое монисто 
С плакатом: «Да здравствуют большевики 
Долой нехай коммунистов». 

Ой-же-ж время. Гудел гай, 
Плавая трупной грязью 
Стецюра летел и жег буга 
II полгода с коня не слазил. 

Но раз из Москвы в перепрыге пуль 
В международном экспрессе 
Прибыл в Отдел комиссар ГПУ 
II потребовал — репрессий. 

Уисполком возразил: «Хорошо — 
На вас вон бриджи да свитер 
А тут поневоле попрешь на рожон 
Ежели в брюхе в1тер». 

Предисполком по болезни был снят 
II уволен в бессрочный отпуск; 
С озер Бычиха и Вересня 
Двинулся конный корпус; 



В лесу и болоте пять батарей 
Телефонная звень по плану, 
В срочном порядке встал на горе 
Ангар для аэроплана; 



И. СЕЛЬВИНСКШ! 



II командиры, считая рцы, 
Зубрили статьи диспозиции... 
Стрибожий вггер дул ковыль 
В стэпу кували зегзицы. 

На заре, в купэ, через чащу и снега 
Комиссар операцией гордый, 
Протирая окисший от газов ногаи, 
Мчал получать орден. 

А ночью в лесу, а уж как пала тень 
В листве, лисьей, каурой 
Казнен по семьсят шестой статье 
Душегубец лютый Стешора. 



Сборник литературного 
центра конструктивистов . 



Москва-Ленинград. 



КАЗАЧЬЯ ПОХОДИЛИ 



КАЗАЧЬЯ ПОХОДНАЯ 



Ехали казаки, да ехали казаки, 
Да ехали, казаиа?ки чубы па губам 
Ехали казаки ды на башке? па?пахи 
Ды наб'шке нанахи через Дон да Кубань. 

Скулы непобриеты, между-зубамп угли. 
П 'коленям лея? наварачивает — Но. Эх. 
Конские гриевы ды от крови? па?жухли 
Ды плыло сало от обстре?ла в язвы и гной. 

Дббре, лошадпеха, что вьгшла?ат набега, 
Опалило поры?хом, смердючье полымё. 
Тбльк штб там завтрп-ды наш жизь?ка?пейка, 
Ды не дорубит шашыка-дохалбпнет пулемёт. 

Кони, вы коняэги, винтовки мёж ушами; 
Сивою, кукушко?й перекликались подковы. 
По степу барханы, ды па бархан ем?шаны 
Ды на емшап «татарыкп» да спвай ковыль. 



1-гайда-гайда-гайда гай даларайда 
Гайдаяра-гайдадида гай да лара. (Свист) 
По степу барханы, ды на бархан ем?шаны 
Ды на емшан «татарыкш> да сивай ко?выль. 



Лит. Центр. Констр. 
Госплан Литературы 
Москва, изд-во «Кругъ>\ 



И. СЕЛЬВИНСКИЙ 



ЦЫГАНСКАЯ 



Тропкой, гей, безалаберных коней 
Вниз пущу на степя с обрыва я — ■ 
Уж ты иопомнишь-повыпомянешь, гей, 
Ты. Красавка. Рыжая. Гривая. 

1 1о гляжу холоднылигорячиль 
Пады ноясом ваши ласки женские. 
Вы грызитесь, подкидывая пыль, 
Вы. Жеребцы. Мои. Оболенские. 

Ай-дай да, яяда-даяя 
Эх, нож колыдованный, кони крадены 
Зацелуешь ты, шалая моя, 
Черыиые губы конокрадина. 

Прыгает к версте полосатая верста 
Дррр! как тын гарагачут под палочкой! 
Уж ты моя ль расписная красота 
Горыбаносая, черная, галочья. 

Крупом пляшет коренник, 
Цок серебром в передок железаный 
На дбхё индивеет воротник 
Вихрем все лицо изрезано. 

Эгей, сокола, золотые удилаа, 
Мчитесь вы на с.теия приволяны 
Может где оброню еще до зла 
Жгучую боль о ней. 



Мена всех 

Поэты конструктивисты 

Москва 192 1 



ЦЫГАНСКИЙ ВАЛЬС НА ГИТАРЕ 



ЦЫГАНСКИЙ вальс на гитаре 



Нпочь-чи? Сон'ы. Прох? ладыда. 
Здесь в аллейеях загалохше?го сад'ы 
И доносится толико стон'ы? гит-таоры. 
Тарантина-таратинна 1еп 

«Милылый майи — не сердься — 
Не тебе мое горико?е серды?це 
В нем Яга наварилыла с перы?цем ядыды 
Черыну?ю пену любави». 

«Милылая-я сычасталив 
Задыхаясь задушеи'?ной страстью 
Все твои повторю за тобою?я муу?уки 
Толи?ко бы с сердыцем бы в лад». 

Аха нночь-чи,? сон'ы прох?ладыда 
Здесь в аллейеях загалохше?го гад'ы — 
II доносится толико стон? (эс) гиттарарары 
Таратин?на. Таратинна 1еп. 



Илья Ссльвнпекпц 



Мена всех 

Поэты конструктивисты 

Москва 1921 



ЧАСТУШКИ 

записаны в Рязанской губ. (1923) 



1. Ах, подружка моя Вера, 
Ты скажи мине секрет: 
Когда с милым расста- 
валась, 
Сердце билось али нет? 



2. У меня коса большая. 
Ленточка белеется; 
Почему же не любить 
1 фасного армейца? 



3. Из горы в гору ходила, 
От горы ноги болят; 
Черноусого любила, - 
Да и то люди корят. 



Ах, подружка моя Маня, 
Чаю не заваривай: 
У табе милого нет, — 
Маво не заманивай! 



ЧАСТУШКИ 



На столе стоит бутылка, 
А в бутылке — два пера; 
Ты скажи, подружка Катя, 
С кем гуляла авчера? 



6. Я куплю себе ботинки 
На резиновом ходу: 
Чтобы спали, не слыхали, 
Как я с уль'цы прггхоя.у. 



Из колодца вода л'ется, 
Вода зеленеется ; 
Со мной мплый расстается, 
Нен'кого надеяться. 



8. Из колодца вода льется, 
Вода — чистый леденец; 
Я тогда табе поверю, 
Когда станешь под венец. 



Ах, папаша, ты, папаша, 
Ты ■ — не родный мне отец: 
Купил беленькое платье 
II поставил под веиец! 



10. Я родную свою мать 
Завсегда буду ругать: 
За кого хотела заму и;, 
II то не могла отдать! 



32 частушки 



Не брани меня, мамаша, 
Что сметану пролила: 
Я сама тому не рада, 
Что симпатыо завела! 



12. Я тогда боялася, 
Когда коса моталася; 
А теперь моя коса 
В пучок измотал ася. 



13. У меня коса по пояс, 
Ленточка малннова: 
Пойду ляжу я под поезд 
За измену милого. 



14. Пойду ляжу под машину 
Под первое колесо; 
Ты дави меня машина: 
Все равно — нехорошо! 



15. Я по линии ходила, 

В травушке запуталась; 
Я, девчонка молодая, 
Славушки достукалась. 



16. Я под пилочкой сидела, 
Липочкой душнлася, 
Любовь нову заводила, 
Старую решил ася. 



ЧАСТУШКИ 



Я сидела на возу, 
На зеленом сене; 
Какой милый негодяй: 
Гуляет со всеми! 



18. Уж Параша, ты, Параша, 
Кудрявые волоса! 
Тебя Ваня за то любит, 
Что прическа хороша. 



10. Что это за лужица, — 
Голубки купаются! 
Что это за Лизочка, — 
Все в нее влюбляются! 



20. Рукава, рукава, 
Рукава на вате! 
Старых девок не берут, 
А мы вино ваги! 



21. Стой машина, стой вагон, 
Пошлю милому поклон! 
Чем поклоны посылать, 
Сама с'езжу побывать! 



22. Не хотела я плясать, 
Хотела печалиться; 
Телеграмм вчера пришло, 
Что война кончается. 



С крыши яблочко упало, 
А я думала — с крыльца; 
Не пойду за Ваньку замуж, 
За такого подлеца! 



Всему лесу проваляться, 
А березкам постоять; 
Всем ребятам пожениться. 
Моей милке пострадать! 



23. Шла по дорожке лесовой, 
Нашла платочек носовой: 
Краемочки красеньки, 
Не маво ли Васеньки? 



26. Съ ветки яблочко упало 
На сарайчик сеновой: 
Вся любовь моя пропала 
За платочек носовой. 



7. Я свои перчаточки 
Отдала Васяточьи, 
А сама надеюся: 
Пойду плясать, — с 



28. Я надену бело платье, 
Отойду подальше; 
Говорила я мишку 
Про измену раньше. 



ЧАСТУШКИ 



Говорила я отцу: 
Не работница росту; 
Я тому работница, 
С кем гулять охотница! 



30. С крыши капала вода, 
Спросил милый про года: 
«Сколько, милка, тебе лет? 
«Перь'венчають али пет?» 



31. У меня в кармане роза, 
Роза непомятая; 
Я — - девчонка молодая, 
Никем незапятая. 



32. У меня в кармане роза, 
Роза осыпучая; 
Офицеры меня любят, — 
Моя неминучая! 



33. Ах н кудри мои! 
Всю головку увили! 
Чернобровые ребята, 
До чего вы довели! 



34. Шут возьми пашу деревни 
Шут возьми наших ребят! 
Они с нами не гуляют, 
11с другими не велят. 



Как у Вали под окном 
Стоит кустик, вянет; 
Как Ванюша не пройдет, 
Все на Валю глянет. 



36. Что же, милый не пришел? 
Я тебе велела; 
У меня для тебя 
Лампочка горела. 



37. Уж и девки к нам! 
И молодки к нам! 
А старые ведьмы, 
Пошли вы к обедни! 



38. Я стояла в череду, 
Получать картошку; 
Рядом баба родила 
Мальчика Антошку. 



Из книги «НИКОЛАИ -ЧУДОТВОРЕЦ.»*) 

Вапкегз Тгиз! Сотрапу. 



В век (270-341), когда жил на земле Николай-чудотворец, в 
его молодые годы — еще не скажут про него ни «чудотворец», ни 
«архиепископ мпрликииский», а у всех на виду «младший» священ- 
ник Патарской церкви, а главное единственный сын потарскпх бо- 
гачей — помрут, все наследство ему! — (священники и епископы 
могли быть только из богатых семей), Патары гремели на весь мир: 
мировая торговля, банки и самая разнообразная «надстройка» ис- 
кусств, магии и развлечений (Александрия под боком!) — город 
«централизованных воль» и бесчисленных рабов этих воль, богат- 
ства и нищеты, мечты и отчаяния, а никакого болота и эти пески — ? 
— песком дорожки посыпали в решюп с1с ГатШез да дети, как 
во всем свете во все времена, в песке играли. 

По смерти родителей этот младший священник (имя Николая 
скоро станет самым громким в Патарах!) широко раздавал наслед- 
ство. И чем больше, тем большую чувствовал он радость — давать 
людям средства жить, выручать из беды, поддерживать жизнь — 
а радость — послушайте меня! — когда от нее радость 
и у других, как и тайная личная скорбь, глубят душу. 
А голубиная душа открывает «внутренее зрение»: что 
обыкновенно проходит незаметно за сутолокой и шумом 
рядовой жизни — сколько н земле народа! сколько жи- 
рядовой жизни — сколько на земле народа! сколько жи- 
— но такой так не пройдет 

Был в Патарах один человек, не простой — Урс. И было у это- 
го Урса три дочери. Очень их любил отец и никогда с ними не рас- 



*) В изд. УМСА РКЕ53Е появится книга Алексея Ремизова 
«Николай-чудотворец». С любезного согласия издательства печатают- 
ся некоторые главы из этой книги. 



тавался и все, что делал, делал для них — самому ему ничего уж не 
надо было, ему, хоть в книжный ящик залезай, вот тебе и дома, нет, 
хотелось их жизнь украсить — дать радость жизни. Ведь жить на 
земле — это великое счастье ! 

Большой город — жизнь жадная, цепкая: подавай без никаких 
или пропал! Выйдите вы днем, станьте где-нибудь у Орё га и-ш 
Ма<1е1е1пе, посмотрите кругом — идет народ — какая стена! — 
это человеческая воля, сосредоточенная в нескольких живейших цен- 
трах по боковым улицам, гонит и подгоняет весь этот человечес- 
кий заворот: бежать исполнить. Да, жизнь этого дневного часа — 
жесточайшая: не послушаешь или опоздаешь — пропал! 

Сестры, чтобы жить в таком городе, морды куклам раскраши- 
вали: раскрашенных отдавали закасчику Ивану Ивановичу, а этот 
закасчик нес в большой магазин для продажи. Если бы половину то- 
го, за что покупали в магазинах эти раскрашенные морды, перепа- 
дало сестрам, жили бы они, не тужа, но какая там половина ! — за- 
работка еле хватало на день, а одеться и на квартиру думать нечего. 
Урс служил в газетах по информации. Весь день в бегах. Надо, 
чтобы было интересно и схватить на-лету : чего еще не случилось, 
но что может произойтп. А если не было ничего особенного, надо бы- 
ло выдумывать. II что странно: на этом вся деловая жизнь стоит, без- 
того заскучалп б и дело б не делалось, а между тем цена этой выдум- 
ки — этой «ложной» информации — цена кукольных раскрашенных 
морд. 

И из всех плоше всех ему было, хтому Урсу. 
Может, другой и нашелся бы, как обернуться в жизни, да и оп 
];ак-нн-как всю жизнь карабкался, а вот сорвался — 

А отчаяние, это вот что: не посидит человек на месте, 
одно возьмет, за другое схватится, и все бросает, заки- 
нет все дела ничего не интересно ! 

Поздним вечером лежит Урс на сомье, дети в соседней комнате 
морды куклам раскрашивают. (Приходил сегодня Иван Иванович, 
заказ принес — морда у него не бритая, а просто волос не растет, 
потная — вот уж кто никогда не отчаивается! — дурак не поймет, 
на что намекал!) И раздумался Урс и так раздумал, что куда ни 
ткнись, все стена: пропадут! И никуда не пойдешь, не объяснишь 
словами, что вот пропадаем! Ведь это и есть жизнь — стукотня — 



113 КНИГИ «НИКОЛАИ ЧУДОТВОРЕЦ» 39 

и иначе невозможно; в этом и есть жизнь: одним надо пропасть, что- 
бы другие поднялись. Мечтать, чтобы иначе было в жизни, сделай ми- 
лость! — когда защемит, выдирайся из тисков — «вставай прокля- 
тьем заклейменный...» — сделай милость! Но жизнь не переделы- 
вается: «пропасть или подняться» — во всем и всегда — «борьба», 
а «не развалясь». И когда есть силы, здоровье — и дело идет с успе- 
хом, это даже хорошо, весело : и пусть хлещет, видишь цель, знаешь, 
а когда достигнешь, и сам хлестонешь, весело! А когда силы не те 
— и удачи нет — вот руки п опустились и одно останется: пропасть. 
Ну, если он и пропадет — так п надо, пришел черед! — но им-то? 
да такое и в голову не придет: пропадать? Он один это чувствует и 
знает (разве можно забыть?), когда был молод, ничего не боялся, и 
как хочется жить, как все занимает, п на люди хочется н принаря- 
диться хочется, ведь это такое счастье жить на земле! — и вот: «по- 
жалуйте бриться !» 



«кто стар или больной, беднота, отчаяние, все пусть соберутся, я ос- 
вожу вас !» И отозвались — все горе-горькое, и старость и болезнь 
и отчаяние, без числа нищих и от бедовой жизни. Он же велел пос- 
троить огромный барак, расставить столы и всякое угощение. И соб- 
рав всех в этот барак, поил и кормил вволю. В расгар он вошел на 
пир. «Чего еще вам хочется?» — «Тебе знать, сам рассуди!» — «Л 
хотите я сделаю вас без печали и никто не будет знать никакой нуж- 
ды?» — «Согласны». Тогда оставил он несчастных, п сам велел: с 
четырех концов поджечь барак. И загорелось. И все сгорелп, кто был 
в бараке — все горе-горькое и старость и болезнь и отчаяние и ни- 
щих без числа.» 

«это будет последний и самый решительный бой!» — 

Урс схватился за веревку Вот тебе и твердыня 

«Не йе Ргапсе»! для которого океан с московскую 
Яузу — одни щепцы! И лезет Урс на мачту, единственное 
спасение, а сверху Иван Иванович (этот всегда успеет!) 
с мешком — раскрашенные из мешка морды — «неужто 
не поможет?» — «поможет!» да как саданет сапогом — 
Урс сорвался, а ветер шварк, захлебнуло волной — ка- 
юк! И горчайшее, тинистое, мутно — хоть бы! все равпо! 
не мучиться так! — зажмурил глаза. II вдруг воздухом 



в лицо, глотнул глоток и ему совсем легко, смотрит: палу- 
ба, на палубе священник — молодой в сутане — море 
благословляет. И волны подобрались, рябят и тихо кру- 
гом. II все сужается, близится — священник совсем близ- 
ко, совсем над ним, благословляет 

Урс открыл глаза — 

И странно: или все еще сон? этот самый священник — видел 
спину, как священник выходит пз комнаты. В соседней комнате темно, 
дети заснули. Урс погасил электричество, разделся и лег по-челове- 
чески. 

А когда на утро он проснулся, пошарил на столе папиросы — 
пет ни одной ! — свертывает пз окурочного табаку, языком муслит — ■ 
что такое? — глазам не верит: на столе — чек: 
Вапкегз Тгиз1 Сотрапу. 

Детей не было дома. Урс сварил себе кофе и без пальто — тепло, 
весна! — вышел. 

В 81. 5и1р1се звонили к обедне. 

И так он почувствовал всеми корешками — а ведь и он хочет 
жить на белом свете — и как хорошо в Божьем мире — и этот звон 
я тепло и люди! 

Когда получишь деньги, рассказывать особенно нечего: сейчас 
же заплатили за квартиру, накупили шляпок, кофточек, у одной не 
было ботинок, у другой чулки продряны — все нужно, а Урс себе бу- 
маги купил сразу, чтобы не бегать за несколькими листками, п кон- 
вертов всяких размеров. И долги порассовали — все ведь беднота, 
самя из последнего, отдавать надо. 

Но кто же это мог положить чек? Кто мог войти ночью, а главное 
узнать, что вот так нужно тебе сейчас священник? — И вспом- 
нился сон. — Где он видел это лицо: наклонился, благословляет? 

И как осенило: да это «младший» священник — 

Урс первый назвал это имя громко — Николай. 

II с тех пор имя Николай стало самым громким в Патарах. Толь- 
ко о нем п говорплп. А тут и еще: «пропал!» — служил обедню, вышел 
из церкви и пропал. II куда скрылся? Неизвестно. 



ИЗ КНИГИ «НИКОЛАИ ЧУДОТВОРЕЦ» 



К СТЕНКЕ 

Нн возрост архиепископа — не такпе ж лета седьмой десяток! 
— ни тюрьма и опасность — в гонения не мало высидел, а уж при- 
нял горя, на глазах самых близких расстреливали! горько и мало- 
душие! — нет, заботы: человек-то, вон его как! 

Все назывались хрпстпанами, не быть христианином опасно, 
строились церкви, справлялись праздники — постоянно процесспп, 
крестный ход, всюду образа, иконы, кресты, и всегда толпы, не прот- 
янешься или задавят, а попробуй-ка не пойди, попадешь на заметку. 

II откуда эта черная злоба — человеческая, ненавпст, подси- 
живание? — братский крест, а как последние враги! 

В соседней Фригии взбунтовались из-за какого-то продналога. Из 
центра послан был карательный отряд под начальством трех коман- 
диров. Имена их известны : Непотиан, Урзос и Герпплпон — отчаян- 
ный народ ! Метил отряд во Фригию безо всякой задержки, а подня- 
лась буря и высадились в Ликии. Ликийцы перепугались, а те ду- 
мают, приехалп — и пошла потасовка. Начальники справиться не 
могут. Порт Мирскпй — Андриакп, сейчас же послали в Миры. А 
там — дряньцо народ! — перетрусили и к архиепископу: ему ехать. 
(Шкура-то своя больно близко!) Приехал архиепископ: в чем дело? 
А такое творится — и не подступись. Архиепископ вышел к народу : 

— Не случись бури, не видали бив глаза эти несчастные бан- 
ды! 

И благословил их. 

А отряду велел птти в казармы: там их напоят и накормят, а 
успокоится море, ни мпнуты не задержат, поедут туда, куда их по- 
слали. 

— Ликия не Фригия, Фригия подальше! 
И благословил их. 

И когда на улицах началась обычная жизнь, открыли мага- 
зины, архиеппскоп пошел к начальникам. Очень были все довольны. 



Но просили архиепископа перебыть день и переночевать: мало лн 
что может выйти! 

А на утро, даст Бог, п в путь пойдем! 

Архиепископ остался. 

Вечером за чаем любопытно послушать — молодежь порасска- 
зать горазда: Константинополь, Константин и какие новые порядки 
и столичная жизнь. А на воле море погуляло-побесилось и успоко- 
илось — и это хорошо ; и в городе тпшпна, огоньки зажгли — п то- 
го лучше. А намучплпсь-то как за день! Пораньше б спать лечь. 

А вот и опять: приехали пз Мир, просят — падо переговорить 
с архиепископом по важному делу. 
Непутевое дело вышло в Мирах: 

по проискам начальника схватили трех ни в чем непо- 
винных (зуб имел!), обвинили в тягчайшем преступле- 
нии — «против государства», суд в спешном порядке, 
и вынесли приговор: к высшей мере наказания — и каж- 
дую минуту приговор может быть приведен в исполнение. 
Рассказывала сестра одного пз осужденных, плакала, просила 
за брата — «не виновен и те его товарищи нп в чем не виноваты!» 
Она обращалась к самому начальнику — Евстафий! — ее турнулп 
и пригрозили самое засадить. Одно спасение — слово архиепископа. 

— Но надо сейчас же, сию мпнуту ! 

— Да кого ж это? 

Имена известны: Крессан, Диоскорид и Ликоклес — честные, 
прямые люди, и не вихляй какой, ни шкурник, и нет этой гадости че- 
ловеческой — «выслужиться», лакейства! 

Архпепископ поднялся, чтобы немедленно ехать. II с ним ко- 
мандиры отряда: любопытно! 

И как раз во-время поспели — еще минута и уж было б поздно. 

На тюремном дворе перед белой стеной в одних сорочках стоя- 
ли осужденные, сливаясь со стеной, и только лица черные от фона- 
рей, да ноги, как жерди — архиепископ появился внезапно в две- 
рях двора п с нпм вооруженные командиры — палач нацеливался — 



ИЗ КНИГИ «НИКОЛАЙ ЧУДОТВОРЕЦ» 



«п только чю я нацелил — солдат рассказывал, исг 
ший обязанности палача, — вдруг меня как кольнет в 
пах, вздрогнула рука, я отвел глаза п вижу, в дверях 
архпеппскоп и рукой жалостно так, до смерти не забуду !» 
Да и никому не забыть: архиепископ остановил казнь! 
Перепуганный Евстафий (начальник) — не столько архиепис- 
копа, сколько этих молодцов: «дойдет до центра, вытурят да еще под 
суд!» — признался, что зря все наделал, «сшибся»! — п просил 
прощение. 

Осужденных освободили. 

Не покидавшие архиепископа командиры — Непотиан, Урзос 
и Герпилион: огромное впечатление — «вот что может сделать один 
человек!» — распростились с архиепископом и назад в Андрпаки, а 
архиепископ остался в Мирах. 

«Архпеппскоп мпрлпкппский Николай!» — записал себе в за- 
писную книжку который-то: будет о чем порассказать! 

Непотиан, Урзос и Герпилион — начальники карательного от- 
ряда благополучно добрались с отрядом во Фригию, бунт усмирили 
и все, что требовалсь по продналогу, даже с лишком (с перепугу об- 
считывались, а кто и задобрить), победителями вернулись в Кон- 
стантинополь. 

Ответственное зто дело — Фригия, а за то и награда. 

И не думали, взлетели! 

II жить бы тихо-смирно — деньги, почет, слава. Ведь повезет 
же людям! Но не дай Бог этого счастья! Тебе счастье — другому за- 
висть. Без этого невозможно. 

А позавидовал сам префект — правая рука царя: и у самого 
некуда девать, и чего, кажется, человеку надо, так нате ж — и за- 
чем и почему? — успокоиться не может. Этот префект — имя из- 
вестно: Авлалий — необыкновенное честолюбие, похвалить при нем 
никого нельзя, морду надует, бя-бя — (должно быть, во все време- 
на все народы на всех языках, важничая, блякалп!) обиделся! 

Если человек человека извести захочет, найдет себе. А если 
еще власть, и ждать не заставит. 

Так этот Авлалий с этими. (Это вам не Фригия — Константи- 
нополь!) 



А. РЕМИЗОВ 



Зацапали. В тюрьму. И обвиняют: за участие в организации — 
против царя. А на самом деле: организации-то никакой, все подстро- 
ено, да и в мыслях не было против царя. Да кто ж твои мысли про- 
верит: а может и было? Такие дела скоро решаются. А конец — к 
стенке. И никто не заступится: еще и тебя приплетут! 

Вот и сидят — и на уме ничего нет — все лазейки испробова- 
ны — ничего не поможет. Последняя ночь. Завтра: «пожалуйте брить- 
ся!» 

И вспомнили они всю свою жизнь — много было всяких аван- 
тюр! — буря, Мпрскпй пор г, бунт, Миры и вдруг отчетливо: тюрем- 
ный двор и у белой стены в одних сорочках — черные от фонарей 
лица и ноги, как жерди, архиепископ поднял руку — и палач задро- 
жал — ■ и потом, какие это лица! — не черные — белые, как стена 
— «они не виноваты !» — они тоже невпноваты 

II последним словом — в памяти своей — последним голосом, 
безнадежно ко всякой людской защите, взмолились они — 

Милостивый наш Никола, 
где бы ты ни был, явись к нам ! 

II па сердце тепло — вера — успокоилось и заснули. 

Была глубокая ночь. Давно все спали. Только в ресторанах еще 
безобразничали да угрюмо, бессонные, дальние поезда шли, да паро- 
ходы внимательно колесили море. 

Спал и царь. 

II в ту мпнуту, когда несчастные заключевникп из последних 
архиепископу мирликийскому, видит царь сон: 

рескрывается дверь в спальню , входит старик и в рас- 
крытой двери свет, как морское дно, колеблющийся, зе- 
леноватый п в свете старик приблизился к кровати. 
«Освободи Ыепотиана, Урзоса и Герпилиона, — сказал 
старик, — они невиновны!» 

Царь оторопел было, но старик стоял очень спокойно — 
«Кале ты смел войти сюда?» 

Ничего не ответил, спокойно, и только по улыбке прош- 
ло: «дурак ты, дурак!» 
«Кто ты такой?: 



ИЗ КНИГИ «НИКОЛАИ ЧУДОТВОРЕЦ» 



«Я архиепископ мирлпкийский Николай! — и 

нахмурился, — говорю тебе, освободи невинных или са- 
мому не сдобровать!» 

Царь хотел крикнуть: «вон!» — да рот не разлипается 
и свет заливает глаза. 



Утром пришел Авлалий: принес бумаги для подписи — и эту, 
приговор — помилования не может быть. 

—Вот: Непотиан, Урзос и Герпилион, по делу о покушении 
странный сон мне сегодня снился ! Эти господа чего-то мудру- 
ют! Только что я заснул, вижу, отворяется дверь и входит старик и 
прямо с угрозой: «освободи Непотиана, Урзоса и Герпилиона или 
сам погибнешь!» Я говорю: «послушайте, кто ты такой?» — «Я архи- 
епископ мирликийский Николай!» И я проснулся. 

Царь — как холодом обдало: 

— II мне тоже, — сказал он пугливо, — снился — Миры ли- 
кийские... 

— Около Родоса в Малой Азии, теперь это все Анатолия. 

— А интересно бы проверить, какой такой способ: насылать 
один и тот же сон одновременно двум разным лицам? 

II царь велел привести к себе осужденных. 
И когда их привели из тюрьмы, первый вопрос: пусть откро- 
ют секрет, как наводить сон — ■ 

— Один и тот же одновременно двум разным лицам? 

— Мы не умеем. 

— Но ведь вы же это сделали ! 

Пользуясь случаем говорить с царем — а ведь их обвиняли в 
организации покушения на царя! — стали они рассказывать о себе, 
о своей службе. Но царь их не слушал: ему на счет сна интересно! 

И они это поняли: их с кем-то перепутали, в первый раз слы- 
шат, им и снов никогда не снилось, и дело их пропащее ; вот и пос- 
леднее — лично говорить с царем — ни к чему. И не видя себе ни- 
какого спасения, как тогда в раздумье в последнюю ночь, вырвалось 
у них из самого сердца, последнее: 



46 А. РЕМИЗОВ 

Милостивый наш Никола, 
где бы ты ни был, явись к нам ! 

А их уж хотели уводить назад в тюрьму. 

— Кто такое этот Николай? — остановил царь. 

— Николай архиепископ мпрлпкийскпй! 

II опять — как холодом обдало, нет еще жутче. 

— Когда мы были во Фригии по продналогу — — и осужденные 
рассказали, как в Мирах архиепископ освободил от казни трех не- 
винно осужденных, — мы это своими собственными глазами видели. 

Царь поднялся. 

— Вы свободны, — ■ сказал царь, — не я вас помиловал, Нико- 
лай архиепископ мпрлпкийскпй! Идите и поблагодарите его. 

И взял со стола у себя евангелие — работа московских добро- 
писцев, и два серебряных подсвечника со свечами (ростовской 
резьбы) : 

— Передайте ему от меня, и скажите: говорит царь: «я — ис- 
полнил !» 

А Непотпан, Урзос и Герпилион, ухватя царские дары — те- 
перь они на свободе! — от счастья как обалдели: топочутся в две- 
рях, а выпихнуться не могут — 

— Покажите нам выход! 



ИЗ МШП1 «НИКОЛАИ ЧУДОТВОРЕЦ» 



БЕСПРИЗОРНЫЕ 

В жаркое лето, какое бывает только здесь, улицы вечерами пу- 
стеют — все раз'ехались, кто на море, кто в горы, но, конечно, еще 
больше просто прячутся после знойного дня в какой-нибудь запылен- 
ный, продушенный автомобилем сад, илп у ворот толчется. Развлече- 
ния всегда беднее и музыка что полегче. После заката особенно тя- 
желый воздух, точно везде одна пекарня и липкие руки. 

Архпеппскоп, незадолго до своей смерти, приехал побывать в 
родной город. 

Вечером — такой вот после зноя ! — шел он по набережной к 
!>Ыге Бате. У моста — перед ним — неизвестно куда двое детей 
и как они шли и глядели, видно было, бродячие н дом их — хорошо 
еще лето — под мостом. 

Архиепископ доганал их: это были совсем маленькие, брат и се- 
стра, ничего толком не понимают. Из расспросов выяснилось: ни от- 
ца, ни матери — «отца вообще у них никогда не было», а мать помер- 
ла. 

— Кто же ваша мама? 

— Ьа сгососШе, — ответили оба. 

И это «крокодил» совсем сурьезно, не в смех, а чего-то путали: 
или это прозвище матери? 

— Ьа сгососШе ! 

Дичились, но понемногу привыкли: болтали на перебой и о себе 
и о соседях словами улицы, где когда-то жпли, непонятными в со- 
седнем квартале. 

Так дошли до ]Мо1ге Бате, не отставая. 

Архиепископ вошел в собор и твердо по каменным плитам к ка- 
менной статуе Богоматери — ■ и дети за ним — ■ — 

В соборе никого не было, только МогеНо йа Вгезсаа, худож- 
ник из Ломбардии — иностранцам-туристам, им и зной ни по чем, 
всякое лето едут, не здешние ! — художник зашел в собор взглянуть. 

« и я вижу, — рассказывал Моретто, — одной рукой взял 

он за плечо детей, а другой так — как омофор — к Богородице, и 
глаза его были полны мольбы, скорбной — куда они денутся? кто 



48 А. РЕМИЗОВ. 

защитит? ведь жизнь такая суровая, беспризорно! прожил он жизнь 

— сколько было! — и теперь возвращает омофор Богородице 

II я видел, как Богородица протянула руку: показывала ли она Мла- 
денцу на этих вдруг засмпревшпх брата п сестру или пм: «никогда 
я вас не оставлю!» II крупные слезы задрожали в мудрых и скор- 
бных глазах архиепископа г 



113 КНИГИ «НИКОЛАЙ ЧУДОТВОРЕЦ» 



ВНЕ ЗАКОНА 

Знаменитый храм Артемиды в Мирах был с благоеловения архи- 
епископа еще при его жизни реквизирован под Пятницу Параскеву. 
Священная роща срублена, жрецы разогнаны. 

Какие-то странные — зеленые появились в «Охране памятни- 
ков старины и искусства». Лопочущими голосами просилп они взять 
на учет храм, как драгоценный памятник искусства, и не велеть ни- 
чего трогать. 

«С рощей дело упущено, но хоть внутри — не трогать!» 

Вид у них был жалкий — очень странный, а речь, точно ни на 
каком языке не говорили. 

Зам-заведующий ничего не имел против — « памятник истори- 
ческий» ■ — но заведующий, с ним не очень поговоришь. 

«Ваша религия опиум для народа!». — уперся и никаких. 

Так и пошли. 

Я видел в окно — побежали ! затравленные. 

Откровенно говоря: столкнуться ночью на пустыре с таким — 
ей Богу, бросится кусаться. 

Из Яффы шел пароход в Ликию — ото все были паломники от 
святой земли в Миры к Николаю-чудотворцу. На Кипре села какая- 
го — я очень хорошо помню: высокая, очень худая и страшно бедно 
одета, а видно, не из бедных, точно — дунь только, пыль слетит и за- 
горится богатый наряд; все было настоящее, только от носки и не- 
привычной работы истерлось и зашмыргалось. Я и раньше встречал 
таких: ото из вдруг обнищавшей знати и богатых, когда старшая 
дочь идет стоять на рынок. Не поднимая глаз, прошла она на палубу 
и села у трубы, бережно держа в руке бутылку. 

Помню еще капитан, обходя, спросил: 

«Чего везете?» 

Должно быть, он думал, что какое-нибудь особенное вино. 

«Масло святителю Николаю !» — сказала она сухими губами и 
в первый раз посмотрела. 



А. РЕМИЗОВ 



И я увидел, она совсем еще молодая — да, это верно, как стар- 
шая дочь. 

Верно на сердце у нее большая обпда, и вот почему это масло, 
в этом масле в лампадке все сожжется — прпмет Угодник ! — тогда 
и заплачет, такие не плачут, и голос будет другой — с этой обидой 
сгоришь !» 

И я все следил за ней. 

Я ехал весь путь от самой Яффы и все было хорошо — погода 
хорошая, ветерок продувает — и никаких ссор всю дорогу, не спори- 
ли, не задирали, мирный народ — и осталось-то всего ничего, на ут- 
ро и приехали ! да вдруг как загудит. Ветер ! а море вцепилось зу- 
бами, ну, никуда. 

Все, сколько нас было, все мы на палубу, кричим, вопим: «или 
неугодно?» — «и неужто Угодник допустит?» — «ведь к нему же 
едем на его могилу!» И та тут же с нами, стиснула зубы, бутылку 
свою прячет, бледная такая — зелень ! 

Покричали-покричали, а легче не стало, так и швыряет — ста- 
ли мы на колени, скрестили руки и ждем — - конец. 

Да ка-ак грохнет — все небо упало — и все мы, кто как стоял, 
так и ткнулся. И сколько прошло, не скажу, только очень тихо стало 

— а открыли глаза — и свет, белый такой свет, лодка плывет, а в 
лодке старичок и лодку волной, как кони катят, прямо к пароходу. 

И слышим голос — после грома-то человечий голос так прямо 
в душу: 

«Чего это вы, горемыки, бушуете?» 

«Милостивый Никола, — отвечаем, — не мы бушуем, море нас 
топит.» 

Он к капитану: 

«Послушай-ка, — говорит, — у тебя там пассажирка масло 
везет, конфискуй ты у нее бутылку — бутылку! (повторил) а ее не 
тронь, слышишь!» 

Капитан: кто? где? 

А я ему тихонько: вон-эта, говорю у! что море и глаз не 

подымет, а и через жжет, не подступись! Ну, капитан, ему чего, этот 

— рукой под платок ей — и бутылка в руках. 

И с бутылкой к лодке. 
«Нате, дедушка, эта самая?» 



НЗ КНИГИ «НИКОЛАЙ ЧУДОТВОРЕЦ» 01 

Взял старик бутылку, подавил пальцем пробку, покрепче чтоб, 
перекрестплся — волна катит — да по волне ее бац 

Все так и присели — огнище!!! море горит! все море! и ска- 
чет! по зелепи красные кони! песьп языки лижут — и сини и черны! 
— глазам ужасно. И пошел такой удушливый запах. 

А когда рассеялось — и нет ничего: ни старика, ни лодки. Бро- 
сились искать: «кто вез бутылку?» — «кто вез бутылку?» А я пони- 
маю — куда уж ! — найдешь ! 

Воображаете: что б это было! -- маслица такого в лампадку? — 
да не только Миры, полмира разнесло бы в куски. 

Алексей Ремизов 

11. 4. 26 
Париж 



РОСИЯ 

1 
ЦАРСКАЯ ЖАЛОВАЛЬНАЯ ГРАМОТА 

1669 г. 

«Русь» Слова о полку Игореве — от русской земли, но какая 
преисподняя и никаких-то корешков с ивановской «Русией» — с рус- 
ским Домостроем и Стоглавом — с Русией, завершившейся «Росней» 
(с одним «с») Аввакума, протопопа всея Роснн; а за Росней идет 

«Россия» (о двух «с») Лесков, Розанов, а там поперла вся за- 

зеленелая «Рос-с-е1я». 

«Русь» — археология ((Китеж?), «Роспя» — современно. 

«Росию» высказал Аввакум, грамоты п писцовые выписи: 
Аввакум — ■ проговоря на «о» (нижегородец да и протопоп!) с москов- 
ским защелком (аллитерацией) медведчика-гудца (родной брат Дани- 
ила Заточника) ; грамоты — выпевая знаменным догматиком с ок- 
риком по «Уложенью» ; выппси — деловым кудрявым «столбцом». 



В 1654 г. нарушен «вечный мир» (1634 г.) с Польшей, Росия 
пошла воевать : 

за Божьей помощью — 

молитвою, надежды христианские, Пресвятые Богоро- 
дицы — 

взяв, непобедимое оружие, святый и животворящий крест 
Господен — 

царь своею государскою особой — 
с царевичи: грузинским, касимовским, сибирскими — 
с боярами, воеводами и ратными людьми. 



В 1667 г. война кончилась (Андрусовское перемирие, заключен- 
ное Афанасием Лаврентьевичем Ордин-Нащокиньш с товарищи) — 
вернулись с победой: 

милостью всесильного Бога — 

заступлением, надежды христианские, Пресвятые Бого- 
родицы — 

молитвами московских^ чудотворцевъ: Петра, Алексея, 
Ионы п Филиппа — 

а царя и детей его государских счастьем. 
Тут уж не сказ, а величание, за которым следует окрик по Уло- 
женью : 

« а в той вотчине он, Макарей Чириков, дети его 

и внучата и правнучата, по нашему царскому жалова- 
нью, вольны и продать и заложить и в приданые дать, 
а в монастыри тое вотчины по душе не отдать !» 
Макарий Григорьевич Чириков, участник в войне с Польшею, 
получил в Луцком уезде (отсюда «лучении») в вотчину поместье — 
170 четвертей (85 дес.) — царь пожаловал «по своему царскому ми- 
лосердному осмотрениго» за его службу к «нам, великому государю 
царю и великому князю Алексею Михаиловичу, всея великие и ма- 
лые и белые России самодержцу, и к нашим государским благород- 
ным чадом, и ко всему Московскому Государству», в роды «не- 
подвижно». 

Грамота с красной царской печатью, справленная дьяком Ан- 
дрюшкой Соколовым, напечатана с пробелами — записаны рукой : ко- 
му и чего с ссылкой на Отказные Книги Кирилла Скрыплицина 
(1640 г.) и Федора Очкасова (1653 г.) 

В напечатанном тексте поставлены ударения: читаешь, как слу- 
шаешь — московское: «лучен-и-на», «всчал-а-сь» (началась), «после 
Пол-я-новскаго докончания», «прот-и-венство», «Смоленеск», «по-и- 
малп», (взяли), «детем», «внучатом», «вольн-ы», «в прид-а-ные», «не 
продан-а», «не заложен-а». 

(1669 г. — в царствовании Алексея Михайловича (1645-1676) ; 
1634 г. — Поляновскнй мир — Михаил Феодорович (1613-1645). 

Бонпею Милостью, мы велишй Государь Царь, и 
велитй Князь АлексШ ДИхаиловичь, всея велитя, и 
малыя, и б-Ьлыя Россш Самодержецъ, по своему Царскому 
милосердому осмотрешю, пожаловали лученина Макарья 
Григорьевича Чирикова, за его к намъ великому Государю 
Царю, и великому Князю Алекст Михайловичи), всея 
велитя, и малыя, и б-Ьлыя Россш Самодержцу, и к на- 



А. РЕМИЗОВ 



шымъ Государскнмъ благороднымъ чадомъ: Благовърно- 
му Царевичю и великому Князю, Алексш Алекешвнчю, 
и благов-врному Царевичю п великому Князю, беодору 
Алекешвнчю, н благов-врному Царевичю и великому 
Князю, Симеону Алекешвнчю, и благов-врному Царевичю 
и великому Князю 1оанну Алекешвпчю, и ко всему Мо- 
сковскому 'Государству многую службу, которая всчалась 
въ прошломъ во 162-мъ (1654) году, посл-Б Поляновскаго 
докончашя (1634-1654), что было во многихъ разрушитель- 
ныхъ писмахъ, ввчному миру противенство учинено. II за 
т-Ь досадительства, за Бож1ею помощда, и надежды хри- 
саанстя пресвятыя Богородицы молитвою, взявъ непо- 
бедимое оруж1е, святый и животворящш Крестъ Госпо- 
день, мы велигай Государь Царь, и велишй Князь Алексш 
Михаиловичь, всея велитя, и малыя, и б-влыя Россш 
самодержецъ, своею Государскою особою, съ Царевичи, 
которые служать намъ великому Государю в москов- 
скомъ Государств-Б, з грузиискимъ, и с каспмовскимъ, и 
съ сибирскими, и з бояры нашими и воеводы, и со многими 
ратными людми, на Полское и Литовское королевство 
ходили, и Смоленескъ, и Вилну, и Бресть, п иные мнопе 
городы, в Литв-Ь, и на Б-блон - россш поймали: и коруны 
полск1Я, и княжества лптовскаго в далныхъ м'Ьстахъ 
в походёхъ великое о дол-вше учинилось. II в прошломъ 
во 175-мъ (1667) году, Генваря в 20 день, Милостт того 
вееилнаго Бога, и заступлетемъ надежды хрисйанетя 
пресвятыя Богородицы, и силою честнаго и животворя- 
щаго Креста Господня, и молитвами московскихъ чюдо- 
творцовъ, Петра, и Алекма, и 1оны, и Филиппа, а нашпмъ 
великого Государя Царя, и великого Князя Алекаа 
АКханловпча, всея великая и малыя и бълыя Россш 
самодержца, и дЬтей нашихъ Государскпхъ, благов-врнаго 
Царевича, и великого Князя Алекйа Алексшвича, и 
благов-врнаго Царевича, и великого Князя веодора 
Алексшвича, и благовърпаго Царевича, и велнкаго 
Князя Симеона Алексшвича, и благов-врнаго Царевича, 
и великого Князя 1оанна Алексшвича, счат1емъ, будучи 
на с(ъ)ъздбхъ велнше и полиомощные послы, боляринъ 
нашъ и намъхтникъ шацкой Аоапасш Лаврент1евпчъ 
Ордшгь-Нащокпнъ с товарыщи, съ полскими и литов- 
скими послы и комисары договоръ учинили на перемир1е 
на тринатцать лътъ и на шесть мЬсяцовъ. А в т-Ь пере- 
мирные лъта, за Бож1ею помощш, намъ великому Госу- 
дарю, нашему Царскому величеству, с братомъ иашнмъ 
с велнкпмъ Государемъ, съ его Королевскнмъ величест- 
вомъ, искать вечного миру: и в надежду' того во всякой 
помочи Государственной противъ бусурманъ союзъ учи- 
пили. А завоеваного за нами великнмъ Государемъ, кня- 
жество смоленское, и украина по Днепръ. А уступили 
в сторону Королевского величества, по Двин'Ь рт.къ все 
городы до Лиеляптъ, и договорную запись на чемъ вт>ру 
учинили, к намъ великому Государю к Москв-Ь привезли. 
II мы великш Государь Царь, и велнкш Князь АлексШ 
Михаиловичь, всея велявдя и малыя и б-влыя Россш 
самодержецъ, за т-Ь службы которые с начала в нашемъ 
великого Государя в Царственномъ, с благодарешемъ 
всесилнаго Бога, в поход-в были, и во все л-вта тое войны 
с полки в розных походахъ, многое одол-вте над против- 
ными славно по всему св-вту показали, пожаловали ево 
Макарья Чирикова, похваляя его службу, промыслы, и 



храбрость, в роды в роды, с пом-встнаго его окладу со 850 
четвертей, со 100 четвертей по 20 четвертей, и того 170 
четвертей из его — 

помгъсья — в вотчину: в Луцком утзде в Я,'ижсцкой волости 
селцо Наумовское, над озером над Жижцом пустош Ко- 
нонове, Посниково томе, на ртчке на Еодоснице пустот, 
что была деревня Мостевская в Глиницахъ; Алекстевская 
и Шванево томе, над озером над Глишщем I над Жисцом 
деревня, что был починок Василково в зартъчъе на устье 
В.чсячи реки над озером над Жисцом над Пваною лукою, 
Пякалово тож, да ис тое ж деревни выставок — словеть 
Моюъйково пустошь, Ереминъ починок, Красная Гостеви 
тож, на ртчке на В1сяче деревня Матвгоевская, Бородино 
тож, на ртчке на Кодосшще деревня, что была пустой/ 
Подколодье, надъ озером над Жисцом над Ивановою лукою 
деревня Гузново на ртчке на Кодоснице, да ис тое ж де- 
ревни выставок на отхожей землт тое ж деревни над 
озером над Едрецом и возле Лохтевы, что нынт зовут 
Панкратовым, над ртчкою над Едрицею деревня, что была 
пустош 1вановская в зартчье, над озером над Жисцом 
пустош Переволока, над озером над Жисцом на Нарове 
па лукт пустош Шилова, Шиловское тож:, а нынт словет 
Шухново, на озере на Жисце на острову на Серебренике 
деревня Ортемьевская, Спарино тож;, над озером над 
Жисцомъ надъ 1вановою лукою пустош, что была деревня 
Юдино, Максимове, Звешня и Лысохино томе, на ртчк : на 
Коденице пустош Кудшовская, Теренино тож, на ртчкт 
на Кодоснице пустошь Олябьево, пустошь Ануфрево, 
Синяково тож:, над ртчкою над Лупкою; да в Торопецком 
утьзде в Казаринской волости двт-трети деревни Колю- 
ховой, Каковское тож, на суходоле двт-трети пустоши в 
Олфимовекой полупустоши Фофановской, Лопатине томе, 
над Торопою рекою и над Городком озером полупустоиш 
Фалгосвской; а в томъ ево Луцком помтсье в селце Наумов- 
ском з деревнями I с пустошми по дачам I по Отказным 
Книгам отказу лученина Кирила Скрыплииына 148-го 
(1640) да отказу лученина Федора Очкасова 161-го (1653) 
году написано — «пашни паханые и перелогом и лтеом 
поросло добрые и середние земли и худые сто пятьдесят 
шесть четвертей с осминою»; а в Торопецком ево помтсье 
по даче и по Отказнымъ Книгамъ отказу лученина Федора 
Очкасова 152-го (1644) году написано — -ташни паханые 
и перелогом / лтеомъ поросло середние земли четырнадцать 
четей с оемшою и с полъ-полтретником» : обоево <; Луцком 
и в Торопецкомъ ево помтсье — пашни сто семдесят одна 
четверть с пол-полтретникомъ в поле, а в дву потому ж, 
со встми угодъи; и за вотчиною дачею в том ево Макарьеве 
помтсье Чирикова в пустоши Онофреевой, Синяково тоже, 
осталось одна четверть с полъ-полътретникпмъ, и тою 
перехожею землею владптъ ему жь, Макарыо, в помтсье. 
II на ту вотчину велЬли есмя дать сш нашу Царскую 
жаловалнуто грамоту, за нашею Царскою красною пе- 
чатью. II по нашему великого Государя Царя, и великого 
Князя Алекаа ЛПхаиловича, всея велишя и малыя н 
б-влыя Россш самодержца, Царскому жалованью, — та 
вотчина ему , Макарыо Чирикову. и его д-втемъ, и вну- 
чатомъ, и правнучатомъ в роды нхъ неподвижно: чтоб 
наше Царское жалованье, и их великое дородство, и 
храбрая служба, за вт>ру и за пап, великого Государя, и 
за свое отечество, посл-Ьдипмъ родомъ было на память, и 



ИСТОРИЯ моей голубятни 

М. Горькому. 



В детстве я очень хотел плеть голубятню. Во всю жизнь у леня 
не было желанпя сильнее. Мне было девять лет, когда отец посулил 
дать денег на покупку тесу и трех пар голубей. Тогда шел тысяча 
девятьсот четвертый год. Я готовился к экзаменам в приготовительный 
класс Николаевской гпмназин. Родные моп жили в городе Николае- 
ве, Херсонской губернии. Этой губернии больше нет, наш город ото- 
шел к Одесскому району. 

Мне было всего девять лет, и я боялся экзаменов. Теперь, после 
двух десятилетий, очень трудно сказать, как ужасно я их боялся. По 
обоим предметам — по русскому и по арифметике — мне пельзя было 
получить меньше пяти. Процентная норма была трудна в нашей 
гимназии, всего пять процентов. Из сорока мальчиков только два 
еврея могли поступить в приготовительный класс. Учителя спраши- 
вали этих мальчиков хитро; никого больше не спрашивалп так замы- 
словато, как нас. Поэтому отец, обещая купить голубей, требовал 
двух пятерок с крестами. Он совсем истерзал меня, я впал в нескон- 
чаемый странный сон наяву, в длпнный детский сон отчаяния, и по- 
шел на экзамен в этом сне п все же выдержал лучше других. 

Я был способен к наукам. Учителя, хоть они и хитрили, не 
могли отнять у меня ума и жадной памяти. Я был способен к наукам 
и получил две пятерки. Но потом все изменилось. Харитон Эфрусси, 
торговец хлебом, экспортировавший пшеницу в Марсель, дал за сво- 
его сына взятку в пятьсот рублей, мне поставили пять с минусом 
вместо пяти и в гимназию на мое место приняли маленького Эфрусси. 
Отец мой очень убивался тогда. С шести лет он обучал меня всем на- 
укам, каким только можно было. Случай с минусом привел его к отча- 
янию. Он хотел побить Эфрусси или подговорить двух грузчиков, 
чтобы онп побили Эфрусси, но мать отговорпла его от дурных мыслей, 
и я стал готовиться к другому экзамену, в будущем году, в первый 
класс. У меня за спиной родные подбили учителя, чтобы он в один 
год прошел со мною курс приготовительного и первого классов сразу, 



ИСТОРИЯ моей голубятни 



и так как мы во всем отчаивались, то я выучил паизусть три книги. 
Эти киигп были: грамматика Смирновского, задачник Евтушевского 
и учебник начальной русской истории Пуцыковича. По этим книгам 
дети не учатся больше, но я выучил их наизусть, от строки до строки, 
и в следующем году на экзамене из русского языка получил у учителя 
Караваева недосягаемые пять с крестом. Небольшой наш город дол- 
го шептался о необыкновенной моей удаче, и отец был так жалко горд 
ею, что мне непереносимо становилось думать о суетливой, перемен- 
чивой его жизни и о том, что он поддается так бессильно всем пере- 
менам и только радуется на них или слабеет. 

Учитель Караваев был по мне лучше отца. Караваев был румя- 
ный негодующий человек из московских студентов. Ему едва ли испол- 
нилось тридцать лет. На мужественных его щеках цвел румянец, как 
у крестьянских ребят, не работающих тяжелой работы, не противная 
бородавка сидела у него на щеке, из нее рос пучок пепельных коша- 
чьих волос. Кроме Караваева, на экзамене был еще помощник 
попечителя Пятницкий, считавшийся важным лпцом в гимназии п во 
всей губернии. Помощник попечителя спросил меня о Петре Первом, 
я испытал тогда чувство забвения, чувство близости конца и бездны, 
сухой бездны, выложенной восторгом и отчаянием. 

О Петре Великом я знал наизусть из книжки Пуцыковича и стихи 
Пушкина. Я павзрыд сказал эти стихи, цветистые человечьи лпца 
покатились вдруг в мои глаза и перемешались там, как карты из 
новой колоды. Они тасовались на дне моих глаз, и в эти мгновения, 
дрожа, выпрямляясь, торопясь, я кричал Пушкинские строфы изо 
всех сил. Я кричал их долго, никто не прерывал безумного моего 
визга, захлебыванья, бормотанья. Сквозь багровую слепоту, сквозь 
неистовую свободу, овладевшую мною, я видел только старое, скло- 
ненное лицо Пятницкого с посеребренной бородой. Он не прерывал 
меня и только сказал Караваеву, ликовавшему за меня и за Пуш- 
кина: 

— Какая нация, — прошептал старик, — жидки ваши, в них 
дьявол сидит... 

И когда я замолчал, он сказал: 

— Хорошо, ступай, мой друлгок.... 

Я вышел из класса в коридор и там, прислонившись к набелен- 
ной стене, стал просыпаться от судорога загнанных моих снов. 
Русские мальчики играли вокруг меня, гимназический колокол 
висел неподалеку над пролетом казенной лестницы, маленький сто- 
рож дремал на продавленном стуле. Я смотрел на сторожа и про- 
сыпался. Дети подбирались ко мне со всех сторон. Они хотели 



6(1 И. БАБЕЛЬ 

щелкнуть меня плп просто поиграть, но в коридоре показался 
вдруг Пятницкий. Миновав меня, он приостановился на мгновение 
и сюртук трудной медленной волной пошел по его спине. Я увидел 
смятение на просторной этой, мясистой, барской спине и двинулся 
к старику. 

— Дети, — сказал он гимназистам, — не трогайте этого 
мальчика, — и положил жирную нежную руку на мое плечо. 

— Дружок мой, — обернулся Пятницкий, помощник попечи- 
теля, — передай отцу, что ты принят в первый класс. 

Пышная звезда блеснула у него на груди, ордепа зазвенели у 
лацкана, и большое черное мундирное его тело стало уходить на 
пряных ногах. Оно стиснуто было сумрачными стенами, оно двига- 
лось в них, как движется барка в глубоком канале, и исчезло в 
дверях директорского кабинета. Маленький служитель понес ему 
чан с торжественным шумом, а я побежал домой в лавку. 

В лавке нашей, полон сомнения, сидел и скребся мужик-покупа- 
тель. Увидев меня, отец бросил мужика и, не колеблясь, поверил 
моему рассказу. Он закричал приказчику закрывать лавку и бро- 
сился на Соборную улицу покупать мне шапку с гербом. Бедная 
мать едва отодрала меня от помешавшегося этого человека. Мать 
была бледна в ту минуту и испытывала судьбу. Она гладила меня 
и с отвращением отталкивала. Она сказала, что о всех принятых 
в гимназию бывает об'явление в газетах, п что Бог нас покарает, и 
люди над нами посмеются, если мы купим форменную одежду рань- 
ше времепп. Мать была бледна, она испытывала судьбу в моих 
глазах и смотрела на меня с горькой жалостью, как на калечку, 
потому что одна она знала, как несчастлива наша семья. 

Все мужчины в нашем роду былп доверчивы к людям и скоры 
на необдуманные поступки, нам ни в чем не было счастья. Мой дед 
был раввином когда-то в Белой Церкви, его прогнали оттуда за ко- 
щунство, и он с шумом, очень скудно прожил еще сорок лет, изучал 
иностранные языки п стал сходить с ума па восьмидесятом году 
жизни. Дядька мой Лев, брат отца, учился в Воложинском ешиботе, 
в 1892 году он бежал от солдатчины и похитил дочь интенданта, 
служившего в Киевском военном округе. Дядька Лев увез эту жен- 
щину в Калифорнпю,в Лос-Анжелос, бросил ее там и умер в дур- 
ном доме, среди негров и малайцев. Американская полиция при- 
слала нам после его смерти наследство из Лос-Анжелоса — боль- 
шой сундук, окованный коричневыми железными обручами. В 
этом сундуке были гири от гимнастики, пряди женских волос, 
дедовский талес, хлысты с золочеными набалдашниками и цветоч- 



ИСТОРИЯ .МОЕМ ГОЛУБЯТНИ 01 

ный чай в шкатулках, отделанных дешевыми жемчугами. Изо всей 
семьи оставались только безумный дядя Симон, живший в Одессе, 
мой отец и я. Но отец мой был невыразимо доверчив к людям, он 
обижал их восторгами первой любвп, люди не прощали ему этого 
и обманывали. Отец верил поэтому, что жизнью его управляет 
злобная судьба, необ'яснимое существо, преследующее его н во 
всем на него не похожее. И вот только один я оставался у моей 
матери изо всей пашей семьи. Как все евреи, я был мал ростом, 
хил и страдал от учепья головными болями. Все это видела Рахиль, 
моя мать, которая никогда не бывала ослеплена нищенской гор- 
достью своего мужа и непонятной его верой в то, что древняя наша 
семья станет когда-нибудь сильнее и величественнее других лю- 
дей на земле. Она не ждала для нас удачи, она не хотела новой 
форменной блузы и только позволила мне сняться у фотографа 
для большого портрета. II все же нам пришлось купить шапку с 
гербом. 

Двадцатого сентября тысяча девятьсот пятого года в гимна- 
зии вывешен был список поступивших в первый класс. В таблице 
упоминалось и мое имя. Вся родня наша ходила смотреть на эту 
бумажку, и даже Шойл, мой двоюродный дед, пришел в гимназию. 
Я любил хвастливого этого старика за то, что он торговал рыбой 
на рынке. Толстые его руки были всегда влажны, покрыты рыбьей 
чешуей и вонялп холодными прекрасными мирами. Шойл отли- 
чался этим от обыкновенных людей и еще лживыми историямп, 
которые он рассказывал о польском восстании 1861 г. В давние 
времена Шойл был корчмарем в Сквире; он видел, как солдаты 
Николая Первого расстреливали графа Годлевского и других поль- 
ских инсургентов. Может быть, он и не видел этого. Теперь-то я 
знаю, что Шойл был всего только старый неуч п наивный лгун, 
но побасенки его не забыты мной, они были очень хороши. И вот 
даже глупый Шойл пришел в гимназию прочитать таблицу с моим 
именем, и вечером, не боясь никого, не боясь того, что никто в 
свете его не любит, плясал и топал на нашем нищем балу. 

Отец устроил бал на радостях и позвал товарищей своих — 
торговцев зерном, маклеров по продаже имений и вояжеров, прода- 
вавших в нашей округе сельско-хозяйственные машины. Вояжеры 
эти продавали машины всякому человеку. Мужики и помещики Сн- 
ялись их, от них нельзя было отделаться, не купив чего-нибудь. 
Изо всех евреев вояжеры самые бывалые, веселые люди. На нашем 
вечере они пели хасидские песни, состоявшие всего из трех слов, 
но певшиеся очень долго, со множеством смешных интонаций. Три- 



гательную прелесть этих интонаций может узнать только тот, кому 
приходилось встречать пасху у хасидов или кто бывал на Волыни 
в их шумных спнагогах. Кроме вояжеров, к нам прпшел старый 
Лпберман, обучавший меня Торе и древне-еврейскому языку. Его 
называли у нас мосье Либерман. Он выпил бессарабского вина 
поболее, чем ему бы надо, шелковые традиционные шнурки вылез- 
ли из-под красной его жнлеткп, и он произнес на древне-еврейском 
языке тост в мою честь. Старик поздравил родителей в этом тосте- 
и сказал, что я победил на экзамене всех врагов моих, я победил 
русских мальчиков с толстыми щеками и сыновей грубых наших 
богачей. Так в древние времена Давид, царь Иудейский, победил 
Голиафа, и подобно тому как я восторжествовал над Голиафом, так 
несгибаемый наш народ силой своего ума победит врагов, окру- 
живших нас и ждущих нашей крови. Мосье Лпберман заплакал, 
сказав это, плача выпил еще вина и закричал: «виват!». Гости 
взяли его в круг и стали водить с ним старинную кадриль, как на 
свадьбе в еврейском местечке. Все были веселы на нашем балу, 
даже мать напилась пьяна, хоть она и не любила водки и не пони- 
мала, как можно любить ее; всех русских она считала поэтому 
сумасшедшими и не понимала, как живут женщины с русскими 
мужьями. 

Но счастливые наши дни наступили позже. Они наступили для 
матери тогда, когда она стала привыкать к счастью делания для 
меня бутербродов до ухода в гимназию и когда она ходила по лав- 
кам и покупала елочное мое хозяйство — пенал, копилку, ранец, 
новые книги в картонных переплетах и тетради в глянцевых оберт 
ках. Никто в мире не чувствует новых вещей сильнее, чем дети. 
Дети содрогаются от этого запаха, как собака от заячьего следа, и 
испытывают безумие, которое потом, когда мы становимся взро- 
слыми, называется вдохновением. II это чистое, детское чувство 
собственничества над вещамп, пахнувшими нежной сыростью и 
прохладой новых вещей, передавалось матери. Мы месяц привы- 
кали к пеналу п к утреннему незабываемому сумраку, когда я пил 
чай па краю большого освещенного стола и собирал книги в ранец; 
мы месяц привыкали к счастливой нашей жизни, и только после 
первой четверти я вспомнил о голубях. 

У меня все было прппасепо для нпх — рубль пятьдесят копе- 
ек и голубятня, сделанная пз ящика дедом Шойлом. Голубятня 
была выкрашена в коричневую краску. Она имела гнезда для две- 
надцати пар голубей, резные планочки на крышу и особую решетку, 
которую я придумал, чтобы удобнее было приманивать чужаков. 



ИСТОРИЯ МОЕН ГОЛУБЯТИН 63 

Все было готово. В воскресенье двадцатого октября я собрался 
на охотницкую, но внезапные беды преградили мне путь. 

История, о которой я рассказываю, т.-е. поступление мое в 
первый класс гимназии, происходила осенью тысяча девятьсот пя- 
того года. Царь Николай давал тогда конституцию русскому на- 
роду, ораторы в худых пальто взгромождались на тумбы у здапия 
городской думы н говорили речи народу. На улицах по ночам раз- 
давалась стрельба, п мать не хотела отпускать меня на охотниц- 
кую. С утра в день двадцатого октября соседские мальчики пускали 
змей против самого полицейского участка, и водовоз наш, забросив 
все дела, ходил по улице напомаженный, с красным лицом. Потом 
мы увидели, как сыновья булочнпка Калистова вытащили на улицу 
кожаную кобылу и стали делать гимнастику посреди мостовой. Им 
никто не мешал, городовой Семерников подзадоривал их даже пры- 
гать повыше. Семерников был подпоясан шелковым домотканпыы 
пояском, и сапогп его были начищены в тот день так блестко, как 
не бывали они начищены раньше. Городовой, одетый не по форме, 
больше всего испугал мою ыать, из-за него она не отпустила меня, 
но я пробрался на улицу задворками и добежал до охотницкой, 
которая помещалась далеко за вокзалом. 

На охотницкой, на постоянном своем месте, сидел Иван Нико- 
дпмыч, голубятник. Кроме голубей, он продавал еще кроликов и 
павлина. Павлин, распустив сияющий хвост, сидел на жердочке п 
поводил по сторонам бесстрастной прелестной головкой. Лапа его 
была обвязана крученой веревкой, другой конец веревки лежал 
прищемленный Ивана Нпкодимыча плетенным стулом. Я купил у 
старика, как только пришел, пару вишневых голубей с затрепан- 
ными пышными хвостами и пару чубатых и спрятал их в мешок за 
пазуху. У меня оставалось сорок копеек после покупки, но старик 
за эту цену не хотел отдать голубя и голубку крюковской породы. 
У крюковских голубей я любил их клювы, короткие, зернистые, дру- 
желюбные. Сорок копеек им была верная цена, но охотник дорожился 
и отворачивал от меня желтое лицо, сожженное нелюдимыми стра- 
стями птпцелова. К концу торга, видя, что не находится других по- 
купщиков, Иван Нпкодпмыч подозвал меня. Все вышло по-моему, 
все вышло худо. 

В двенадцатом часу дня или немногим позже по площади про- 
шел человек в валеных сапогах. Он легко шел на раздутых ногах, 
в его истертом лице горели оживленные глаза. 

— Иван Никодимыч, — сказал он, проходя мимо охотника, 
— складайте инструмент, в городе иерусалимские дворяне консти- 



туцию получают. На Рыбной Бабелевского деда на-смерть уго- 
стили... 

Он сказал это и легко пошел между клетками, как босой па- 
харь, идущий по меже. 

— Напрасно, — пробормотал Иван Никодимыч ему вслед, — 
напрасно, — закричал он строже и стал собирать кроликов и па- 
влина и сунул мне крюковских голубей за сорок копеек. Я спрятал 
их за пазуху и стал смотреть, как разбегаются люди с охотницкой. 
Павлин на плече Ивана Никодимыча уходил последним. Он сидел, 
как солнце в сыром осеннем небе, он сидел, как сидит июль в длин- 
ной холодной траве. Я смотрел вслед старику, его сапожному стулу 
и милым клеткам завернутым в цветное тряпье. На рынке никого 
уже не было, и выстрелы гремели неподалеку. Тогда я побежал к 
вокзалу, пересек, сквер, сразу опрокинувшийся, и влетел в пустын- 
ный переулок, утоптанный желтой землей. В конце переулка на 
креслице с колесиками сидел безногий Макаренко, ездивший в кре 
слице по городу и продававший папиросы с лотка. Мальчики с на- 
шей улицы покупали у него папиросы, дети любили его, и я бро- 
сился к нему в переулок. 

— Макаренко, — сказал я, задыхаясь от бега, и погладил 
плечо безногого, — не видел ли ты деда моего Шойла? 

Но калека не ответил. Грубое его лицо, составленное из крас- 
нот жира, из кулаков, из железа, просвечивало. Он в ужасном 
волнении ерзал на креслице, и жена его Катюша, повернувшись 
ваточным задом, разбирала вещи, валявшиеся на земле. 

— Чего насчитала? — спросил безногий и двинулся от жен- 
щины всем корпусом, как будто ему наперед невыносим был ее 
ответ. 

— Камашей четырнадцать штук, — сказала Катюша, не раз- 
гибаясь, — пододеяльников шесть, теперь чепцы рассчитываю... 

— Чепцы, — закричал Макаренко, задохся и сделал такой 
звук, будто он рыдает, — видно, меня, Катерина, Бог сыскал, 

что я за всех ответить должен 1юди полотно цельными штуками 

носят, у людей все, как у людей, а у нас чепцы.... 

II в самом деле, по переулку пробежала женщина с распалив- 
шимся прекрасным лицом. Она держала охапку фесок в одной 
руке п штуку сукна в другой. Счастливым, отчаянным голосом сзы- 
вала она потерявшихся детей; шелковое платье и голубая кофта 
волочились за летящим ее телом, и она не слушала Макаренко, 
катившего за ней на кресле. Безногий не поспевал за ней, колеса 
его гремели, он вертел рычажки и все не поспевал. 



ИСТОРИЯ МОЕЙ ГОЛУБЯТНИ 



— Мадамочка, — оглушительно кричал он, — ради Бога, 
мадамочка, где брали сарпинку? 

Но женщины с летящим платьем уже не было. Ей навстречу 
из-за угла выскочила вихлявая телега. Крестьянский парень стоял 
стоймя в телеге. 

— Куда люди побеглн? — спросил парень и поднял красную 
вожжу над клячами, прыгавшими в хомутах. 

— Люди все на Соборной, — умоляюще сказал Макаренко, 
— там все люди, душа человек; чего наберешь — > все мне тащи, 
все покупаю. 

Но парень, услышав про Соборную, не стал мешкать... Он 
изогнулся над передком, хлеснул по пегим клячам. Лошади, как 
телята, прыгнули грязными своими крупами и пустились вскачь. 
Желтый переулок снова остался желт и пустынен; тогда безногий 
перевел на меня погасшие глаза. 

— Меня, што ль, Бог сыскал, — сказал он безжизненно, — ■ 
я вам, што ль, сын человеческий.... 

И Макаренко протянул мне руку, запятнанную апоплексиче- 
ской проказой. 

— Что у тебя в торбе? — сказал он и взял мешок, согревав- 
ший мое сердце. 

Толстой рукой калека разворошил турманов и вытащил на 
свет вишневую голубку. Запрокинув лапки, птица лежала у него 
на ладони. 

— Голуби, — сказал Макаренко и, скрипя колесами, под'ехал 
ко мпе, — голуби, — повторил он, как неотвратимое эхо, и ударил ме- 
ня по щеке. 

Он ударил меня наотмаш, сжатой ладонью, голубка треснула на 
моем виске, Катюшин ваточный зад повернулся в моих зрачках, и я 
упал на землю в новой моей шинели. 

• — Семя ихнее разорить надо, — сказала тогда Катюша и разо- 
гнулась над чепцами, — семя ихнее я не могу навидеть и мужчин их 
вонючих... 

Она еще сказала о нашем семени, но я ничего не слышал больше. 
Я лежал на земле, и внутренности раздавленной птицы стекали с мо- 
его виска. Они текли вдоль щек, извиваясь, брызгая и ослепляя меня. 
Голубиная нежная кишка ползла по моему лбу, и я закрывал послед- 
ний незалепленный глаз, чтобы не видеть мира, расстилавшегося пе- 
редо мной. Мир этот был мал и ужасен. Камешек лежал перед моими 
глазами, камешек, выщербленный, как лицо старухи с большой челю- 
стью, обрывок бечевки валялся неподалеку и пучок перьев, еще ды- 



И. БАБЕЛЬ 



шавшпх. Мир мой был мал и ужасен. Я закрыл глаза, чтобы не видеть 
его, и прижался к земле, лежавшей подо мной в успокоительной немо- 
те. Утоптанная :>та земля ни в чем не была похожа на нашу жизнь и 
па ожидание экзаменов в нашей жизни. Где-то далеко по ней ездила 
беда на бодрой лошади, но шум копыт слабел, пропадал, и тишина, 
горькая тишина, поражающая иногда детей в несчастьи, истребила 
вдруг границу между трепещущим моим телом и никуда не двигавшей- 
ся землей. Земля моя пахла сырыми педрами, могилой, цветами. Я 
услышал ее запах и заплакал без всякого страха. Я шел по чужой ули- 
це, заставленной белыми коробками, я шел в убранстве из окровав- 
ленных перьев, один в середине тротуаров, подметенных чисто, как в 
воскресенье, и плакал так горько, полно и счастливо , как не плакал 
больше во всю мою жизнь. Побелевшие провода гудели над головой, 
суетливая дворняжка бежала впереди, и в переулке сбоку молодой му- 
жик в жилетке разбивал раму в доме Харптона Эфрусси. Он разбивал 
ее деревянным молотом, замахивался всем телом и, вздыхая, улыбал- 
ся на все стороны доброй улыбкой опьянения, пота и душевной силы. 
Вся улица была наполнена хрустом, грееко», пением разлетавшегося 
дерева. Мужик бпл только затем, чтобы перегибаться, запотевать и 
кричать необыкновенные слова на неведомом, нерусском языке. Он 
кричал их и пел, раздпрал изнутри голубые глаза, пока на улице не 
показался крестный ход, шедший от думы. Старики с крашенными бо- 
родами несли в руках портрет расчесанного царя, хоругви с гробо- 
выми угодниками метались над крестным ходом, и воспламененные 
старухи летели вперед неудержимо. Мужик в жилетке, рпдев шествие, 
прижал молоток к груди и побежал за хоругвями, а я, выждав конца 
процессии, пробрался к нашему дому. Он был пуст, наш дом. Белые 
двери его были раскрыты, трава у голубятни вытоптана. Один Кузьма 
не ушел со двора. Кузьма, дворник, сидел в сарае на трупе Шойла и 
убирал мертвеца. 

— Ветер тебя носит, как дурную щепку, — сказал старик, уви- 
дев меня, — убег на целые веки... Тут народ деда нашего, видишь, 
как тюкнул... 

Кузьма засопел, отвернулся и стал вынимать у деда из прорехи 
штанов судака. Их было два судака всунуты в деда: один в прореху 
штанов, другой в рот, и хоть дед был мертв, но один судак жил еще 
и содрогался. 

— Деда нашего тюкнули, никого больше, — сказал Кузьма, вы- 
брасывая судаков кошке, — он весь народ из матери в мать погнал, 



ИСТОРИЯ МОЕЙ ГОЛУБЯТНИ О/ 

пзматерпл дочиста, такой славный... Ты бы ему пятаков на глаза на- 
нес... 

Но тогда, десяти лет от роду, я не знал, зачем бывают надобны 
пятаки мертвым людям. 

— Кузьма, — сказал я шопотом, — спаси нас... 

II я подошел к дворнику, обнял его старую кривую спину с одним 
поднятым плечом и увидел деда из-за милой этой спины. Шойл лежал 
в опилках, с раздавленной грудью, с вздернутой бородой, в грубых 
башмаках, одетых на босу ногу. Ноги его, положенные врозь, были 
грязны, лиловы, мертвы. Кузьма хлопотал вокруг них, потом он под- 
вязал челюсти и все примеривался, чего бы ему еще сделать с покой- 
ником. Он хлопотал, как будто у него в дому была обновка, и поостыл 
•только расчесав бороду мертвецу. 

— Всех изматерил, — сказал он, улыбаясь, и оглянул труп с лю- 
бовью, — кабы ему татары попались, он татар погнал бы, но тут рус- 
ские подошли, и женщины с ними, кацапки ; кацапам людей прощать 
обидно, я кацапов знаю... 

Дворник подсылал покойнику опилок, сбросил плотницкий перед- 
нпк и взял меня за руку. 

— Идем к отцу, — пробормотал он, сжимая меня все крепче, — 
отец твой с утра тебя ищет, как бы не помер... 

И вместе с Кузьмой мы пошли к дому податного инспектора, где 
спрятались мои родители, убежавшие от погрома. 



И. Бабель 



Напор/л моей голубятни. 
Изд. Земля и Фабрика. Москва — Ленинград. 



ВОЛЬНИЦА 

Буй 

Крыло из стокрылья 

ПРАЗДНИЧЕК 

Весна восемнадцатого. Первая наша 
весна. Кубань, Черноморье, Новорос- 
сийск, Ресефесерия. Пыл. Ор. Ярь. 
Половодье — урывистая вода... 

Всю дорогу разговоры в вагоне. Об чем крики. Об чем споры. 
Все дела в одно кольцо своди: Бей буржуев. Бей, душа с них 
вон. Все наше. Голова мы. Когти мы. Беломордые? Што нам 
беломордые. Сила наша. Всех потопчем. Всех порвем.. Просто- 
народная революция. Плач и стенанье. Песни и слезы. Навстречу 
под Тоннельной два эшелона попались. Урезный фронтовик. 
Кровь родная, Стогне Днипр, стогне широкый. И все одного 
аправления: ж а б н у т ь. Все машут винтовками и страшными 
олосами эрзерумских высот гукают 
Долой Хвилимонова 

Рви кадетню 

Поиздили попили. Те- 
перичко мы поиздимо Товарищи 

Крой 
Капиталу нет пощады 

Долой. 
А Хвилимонов главковерх царизма по-на-Кубани. В чине свахи 
гад ползучий: войсковой казачий круг с Радой спаривал. Но мы 
раз и навсегда против всей этой лавочки. И бои кругом рикотят: 



ВОЛЬНИЦА 



под Тихорецкой, Тимашевкой, Невинной... Скрозь бои по всей 
Тамани, по всей Кубани, аж до самого Терека. Диствительно 
долой генерала Покровского: дюже вредный генерал для кре- 
стьянского народонаселения. Ду ду. Фюьюрр 

Березай... Вылезай 
Новороссесйкый город. Станция Новороссейская. Где комен- 
дант? Аах, братишка. Сурьезные дела. Фронтовики не подка- 
чают. В один мент обделают дела в лучшем виде. Эх ваша благо- 
родия держис ни валис. Фронтовик он... Где комендант под де- 
вято ево ребро 
Есть 

Здрастуйте 

Ваш мандат? 

Налицо. 
Правильный мандат. Станичник Авдоким Гулько, как делегат 
за оружием. А комендант сучара развалился в мяхкой кресле 
и языком ледве-ледве 

Ни от меня зависит 

Як так? 

Так 

Да як же 
так? 
Эдак 

Да який же ты и комендант ко 
ли оружие немае? А ежли экстренное напа- 
дение контры? 

Ни от меня зависит. 
Га, чортов сынок 
Плюнул делегат через коменданта на стенку. Давай в город сры- 
ваться. Чи Совет рабочих солдатских. 
Чи Ревком. На лестницах народ. В залах народ. Руки ни про- 
бьешь. С Черноморья мужики. Молдаване с Джубги, Дефановки, 
Сапсульской. Матросики шныряют туда-сюда: где-бы горилочки 
похрамчить. Тут-же неизвестный солдат серебряны тарелки про- 
дает. Потолкался потолкался Авдоким — ходов ни найти и про- 
нял его такой-то ли апетит, такой апетит... Примостился на по- 
доконнике. Хлеба отломтил и токо-токо за сало... Глядь-дорогой 
товарищ Васька Галаган 

Каже, здорово голубок 

Та неужто-ж ты 



АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ 



живый остався? 
дробь ни пуля 



Ээ меня ни берет ни 
Ах мать, 



рад я ужасно... 
Вышел экстренный разговор. Смеется Васька откровенный друг. 
Подманил товарищей и давай рассказывать как с Авдокимом 
в трубе ночевали, как вдвоем по телеграфу город кавказскый 
взяли. Смеются матросы — щикатурка с потолка сыпится, совет- 
ски шпалеры вянут стружкой по стенам завиваются. А в совет 
здешний всякая сволота понабилась. И большевики и меньшивики 
и кадеты и эстервы. Оружия тебе солдат не достать 
Як так? 

Да так 

Да як же так? 

Да эдак. 
Ни по назначению попал 
И — эх сердцу стало прискорбно. Уцепил Авдоким Ваську за 
рукав давай молить-просить 

Васек товарищ подсердечный. За что мы 
скомлели, терхались? Долой золотую 
шкурку. И зачем нам кисла меньшевицка 
власть? В контрах вся Кубань — тридцать 
тысяч казаков. Што тут делать? И как тут 
быть? 

Успокой ты свое солдатское 
сердце Христаради 
Будь уверен 
Оружья мы 

тебе достанем 
Слово олово 

Действительно долой кислу 
меньшевицку власть. 

А совет?.. Совет чхи 
будь здоров — погремушка 

Вся власть в 
наших руках 

Хоромы, дворцы и так и далее 
Обрадовался Авдоким. Так-то ли обрадовался — сало и хлеб 
на подоконнике забыл. Табуном притопали в гостиницу Россия. 



Картинки, диваны эти самые и занавески чистый шелк. Барахла 
понавалено барахла. Сюда повернется ■ — чемодан, туда — узел 
двоим не поднять. Расстегнули бутылочку, другую. Вспомнили 
с Васькой как на ахтомобили мимо дороги чесали — выпили. 
Про трубу вспомнили — еще выпили. За поповский сапог снова 
выпили. И опосля того вывел Васька гостечка дорогого через 
стеклянную дверь на тераску. Вывел да и показывает 
Вон немцы в Крыму. 

Вон Украина страна 
хлебородная. 

Всю ее покорили стервозы 
А 
флот наш сюда отсунули 

Немцы? 

Немцы, 
Авдоша, немцы хлесть иху мать. Шлем 
блем даешь флот по Брест-Литовскому. 
Шалишь. Распустили мы дымок — сюда 
уплитовали. Выпьем вино до последнего 
ведра — дальше поедем, разгромим все 
берега и с честью умрем 

Зачем умирать? Уме- 
реть не хитро. Жить надо да радоваться. 
Погляди што кругом робится... 

Я? Мы? 
Никогда сроду. Все прошли с боем, 
с огнем. Гайдамаков били. Раду били. 
Под Белградом Корнила шарахнули. 
С Калединым цапались. С татарами 
в Крыму дрались. Офицеров топили 
в пучине морской. Раз офицер — факти- 
чески контрик 
Бей стычка. 

Бей с навесу. 

Бей наотмашь. 
Хрули гадов. 

Ни давай курвам пощады ни 

на волос 

Справедливо дядя. Полный оборот 
саботажа. Весь путь под саботажем. Мок- 



72 АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ 

роусовский отряд. Наш отряд. Черный 
флот. И кругом теперь судовые комитеты, 
Наша бражка. Чумазая, нечосаная. Дни 
и ночи у нас собранья и митинги, ми- 
тинги и собранья. На дню выталкываем 
по тыще резолюций: клянемся, кля- 
немся и клянемся — БЕИ контру. 
Баста... 
Правильно, от Новороссийска море начинается. Корабли гуськом. 
Весь Черный флот. Пушечки. Дымок. Флаги праздничные. По 
утрам с дредноута Воля малым током радио по всей эскадре 

В 

сем 

всемв 

семсегод 

днявечеро 

мвгорсадуот 

крытаясценана 

вольномвоздухек 

онцертмитингшампа 

нскоебалдоутравходс 

вободныйвоенморыпригл 

ашаютсябезисключениядаз 

дравствуетдаздравствуетдо 

лойдолойдолойдаздравствуетсв 

ободныйчерноморскийфлоттройка 

Команды на берегу. Двенадцать тысяч матросов на берегу. 

Сколько это шуму. Гостиницы и дома буржуйские ломятся. 

Чи Совет? Чи Ревком? Хоромы дворцы и так далее. Лучше об 

нем и не говорить и слов не тратить. Даешь шампанского. И 

кислый Совет из бездонных подвалов Абрау-Дюрсо перекачивал 

на корабли шампанское. В неделю по два ведра на рыло. И цена 

подходящая. Двенадцать рублей бутылка. Твердая цена. Хватало 

и водки. Николаевской белоголовой. Слезу вышибала, за сердце 

брала: старорежимная, злая водка. Совет чхи будь здоров — 

погремушка с горохом. И такое бывало. Ночью загнав всех 

рысаков и смеху ради перетопив лихачей в вине и керенках, 

подваливалась к Совету буйная ватажка, обвешанная бомбами 

кольтами. 



Даешь авто 

Тыл штатска провинция 

Душу 
вынем 

Го го го 

Даешь авто 
Высунется в окошечко дежурный член в шинель одетый. 
Товарищи. Я сам четыре года кровь проливал. 
Сам фронтовик, но автомобилей в Совете нет. 
Даю честное благородное слово — нет. Вы 
как сознательные... 

Ботай. 
Куда подевали? 

Пропили. 

Немцам берегут. 
Душу выдерем 

Товарищи... 

Из толпы для забавы стреляли. Можбыть кверху. Можбыть 
в члена промахивались. Ни всякый скажем понятие о прицеле 
имеет. Да. А член мечет: 

Я ни против. Я сам фронтовик. Вместо авто 

Совет выставит пятьдесят бутылок шам пане 

кого 

Мало 
Ни заливай нам. 

Тоже фронтовик? — нажевал рыло-то. 

Мало 

Двести 
Сходились на сотне. Всяко бывало. Девочки мармуленочки 
до одной за моряками. Вихрем свадьбы. Сплошная гульня. 
Свадебные поезда кишками. Через весь город. Скрозь. Свадьбы 
каждый час, каждую минуту. Кругом свадьбы. Пьянка — гулян- 
ка. Дым. Ураган. Жизня на полный ход. Хриплые женишки. 
Невесты первый сорт ■ — карамельки. Шафера, подруженьки, 
тетушки — честь честью. И кольца. Колец ураган. С пальцами 
нарубили у корнил — офицеров. Венчанье — лохмачи осипли. 
Музыка крышу рвет. Денег много. Все пляшут. Все поют. Дым 
в небо. Женится Васька на буржуйской дочке. Денежки всему 
шапка. Васька с Маргариточкой за красным столом сидят. Друг 



АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ 



дружке эдак улыбаются. Маргариточка в форменке — женихов 
подарок. Куражится Васька. Уцепил ее за хребет. В миндальные 
губки целует. Вино пьет, стаканы бьет, похваляется. 
Ах и веселый-жа народ матросы. Делегат за оружием Авдоким 
среди них ровно ржавый курган в зеленой степи. Дума грызет — 
и как-бы оружием разжиться? Ждут станичники. Хотя какое 
тут оружие ежели Васька женится? Отгуляем, отпляшем и... 
Ржет братва. На слово ни верит. 

Га га га 

Го го го 

Ха ха ха 
Васька пузырится. Васька из двух шпаллеров на спор садит 
в пустые бутылки понаставленные на рояль. Бабы визжат. 
Братва потешается. Чечеточку, ползунка, лягушечку как трях- 
нет — тряхнет Васька: локти на отлет 

Рви ночки 

Равняй деньки 
Папаша то есть буржуй ихний безусловно пляшет. На затылке 
смятый котелок. Глотка буржуйская — голянище разношенное. 
Рвет камаринскаго на демократических началах. Ржут матро- 
сики над буржуем, подтыривают 

Нет. Спой-ка ты нам яблочку 

Тряхни 

брылами. 

Развесели гостей 

Сыпь на весь 

двугривенный. 

Уморушка Татьянушка... 
А матушка то есть буржуйка ихняя дышит над голубками. 
Пылью стелется. 

Девушка она у меня деликатная, чуткая 

Гимназию с золотой медалью... 

Уж вы Василий Петрович ради бога будьте 

с ней понежней... Она совсем, совсем ребе- 
нок 
Ваську от умиления слеза прошибает 

Мамаша... Да рази-ж мы не понимаем?.. 

Да я в лепешку расшибусь 
Маргариточка за роялем трень — брень. Ее восковой голосок 
гаснет в мутном, утробном реве 



Ах ты яблочко 
Д' с боку верчено 

И на улице под окнами подхватывают с подсвистом. Трещит 
выдираемая рама и в окошко рожа дико веселая 

Э, да тут гулянка 
Под окошками летучий митинг. 
Свадьба 

Ну 

Залетим братва 

Вались 

Заходи, 
братишки, заходи. Места хватит. Вина 
хватит 

Зачем-же бить окошки? 
Утром с похм-вльки 
Ах ах 

Где молодой? 

Пропал молодой 
Теща плачет. Маргариточка белугой ревет: охорашивает ягодки 
помятые. Шафера похмеляются, к подружинькам присватывают- 
ся. Нету Васьки. Оказывается на фронт махнул. А можа и не 
на фронт. Вечером будто видали Ваську: в гортеатре зеркала 
бил. А завтра слышишь будто влюбилась в него артиска. За- 
фаловал Васька артиску французскую. Раз — раз, по рукам и 
в баню. Лафа этому Ваське. Куражится подлец: артиска, прын- 
цеса, баба свыше всяких прав. Пришли ребята гулять и видят 
артиска ни артиска, а самая заправская чеканка Клавка Бантик. 
Кто-же ни знает Клавку Бантика? Перва стерва на всей планете. 
Васька начто доброго сердца человек и то взревел 

Ах, ты кудлячко 
Плеснул ей леща, другово и в расчете: безхитростный Васька 
человек. 



Стонут качаются дома. Пляшут улицы. Прислонился ходя к 
России. По неизвестной причине плачет ходя разливается 
Вольгуля мольгуля 



АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ 



Выкатились из России ребятки и навалились на ходю 
Хам 
Гам 

Китаеза 

Черепашьи яйца 

Что обо- 
значают твои слезы? 

Вольгуля мольгуля 
Моя лаботала лаботала, все денихи плолабо 
тала — - папилоса нету, халепа нету 
Ха ха ха 

Гу гу гу 

Бедолага, сковырни сле- 
зы — едим с нами 

А — яй, чудачок, кругом слобода, а ты пла- 
чешь 

Едим 

Моя каласо. Уф каласо 
Эх развезло. Стой ни вались. В дымину пьяного делегата Авдошку 
в десять рук втолкнули в реквизированную архирейскую карету 
с проломленным боком. Ввалились Галаган, Суворов, китаеза, 
еще кто-то. Сорвалась пара разукрашенная красными лентами. 
И у лошадей праздник. И лошадям весело 
Пошел 

Качай — качай 

Рви малину 

Руби само- 
родину 
Помнил Авдоким станицу. Фронт помнил. Каурого жеребчика 
Сокола. А слова ровно раки пьяные расползаются 
Вася , родной. Господи. Братишки. Контра. 
Вся Кубань. Тридцать тысяч казаков. Вася, 
можешь ты меня, понять?.. 

Погоди и 
до казаков доберемся и их на луну шпилить 
будем 

За што мы страдаем? 

Нираз- 
страивай солдат ты своих нервов. 



ВОЛЬНИЦА /7 

Всех 
беломордых перебьем и 

ББББББААААААССССССТТТТТТААААААА 
останется одна 
пролетария 

Оружия мы тебе достанем 

Дол- 
жны мы погулять? Первый праздник в- жиз- 
ни 

Буржуям такого не снилось. 
Гортеатр. Гейша. Занятная штука. Радовался китаеза ровно 
малый ребенок. Смеялся китаеза, в ладоши прихлопывал 

Уф мая каласо 
Авдоким под стульями спал. Трое в карточки перекидывались 
на заднем плане. А Галаган с Суворовым расставили по борту 
ложи бутылки. Хлебали шампанское. Гейшей интересовались. 
И языками причмокывали 
Вот это буфера 

Вот это нда 

Вот бы выши- 
бить пистонку 

Бравааааааааааааааааааа 

Вахтаналия. Разбудил Васька Авдокима 

Едим 

Куда 
За денежками на дредноут Свободная Россия. Открыл Галагал 
сундучек кованый. Керенки, николаевски гривны, карбованцы, 
браслеты: все на свете. Подарил дружку бинокль Цейс на три 
фазы 

Вот и портсигар бери. Не сомневайся — 

портсигар семь каратов... 
У делегата руки трясутся. Бинокль за пазуху сунул. Часы 
золотые утопил в кулак. Подмигнул делегат Авдошка 

За два оглядка куплено? 

Ни боже мой. 

Грабиловки ни когда и ни где на грош не 

сочинили. Все у мертвых отнято. Скажи 

зачем мертвому портсигар в семь каратов? 
Показал-бы ты Вася корабль мне. 



АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ 



Эка махина... 

Это можна. 

Спускались в кочегарку. Васька сыпал: 

У нас на миноносце Пронзительном из Кеев- 
ских-Харьковских сейфов 300 мест золота 
на палубе без охраны валяются. Ни кто 
пальцем ни трогает. А ты ■ — ■ грабиловка... 
Тут браток, особый винт упора. Понимать 
надо 

Черно. Угарно. Топки жаром плескали. Ветрогонки ревели. 

Забитые угольной пылью задымленные кочегары в рукавицах, 

без рубашек. Бегали, мотались. Ширяли ломами. Подламывали 

скипевшийся шлак. Из угольных ям на руках чугунные кадки 

подтаскивали. Сопел, ревел огонь в топках. Угольные лампочки 

тухли. Авдоким утерся 
Дюже жарко 

Васька близко припадая к нему кричал 

Это что. Два котла пущены. Это что. Вот 
когда все десять заведем УУУУУУ жара 
80. Ветрогонки стара система — тяга слабая. 
Жара 80. Да ведь надо ни сидеть платочком 
обмахиваться. Надо работать без отверту, 
без разгибу. Ни пот — кровь гонит с тебя... 
Жизня горьки слезы 

Эх 

в мать пять годиков я тут так 

отчубучил. Теперь свет увидал. Али и теперь 
ни погулять? Первой празник в жизни. Едим 

Прыгнули в ялик. В город поцарапали. Город в огнях, в музыке. 

Кафе, рестораны все за матросами. Черно от матросов. Пьяно, 
льно. Пляско. Сплошной праздник 



Штатским вход воспрещен 

Горсад. Куплетисты. Цыганы. И кругом дешевка. В десятером, 
скажем, за тысячу всю ночь гуляй с девочками, с музыкой, с 
вином. Не любил Васька деньги перещитывать. А денег этих 
самых у него с полпуда. Пропивай — не пропьешь. Гуляй ни 
прогуляешь. 



ВОЛЬНИЦА 



Эээх братишки в 

Нонче гу- 
ляй — завтра фронт. 

Пей, все равно флот 
пропал 

Кто там бузит? 

Бей буржуев — деньги надо 
На верх вы товарищи все по 
местам... 

Надоела вся борьба. Домой... 
Ни хочешь-ли на мой? 

Врагу ни сдаетца 
наш гордый Варяг... Пощады ни кто ни 
желааааааает 

Братишки, в 

мать... 

Сцена. Вальсняшка. Яблочко. Танец. Две киски. Дамочки ма- 
мочки бирюзовы васильки. Цыганка Аза в рот тебя в глаза. 
Рви рр рр рр ночки. Равняй деньки. Руби малину. Ни хочешь 
ли чаю с черной самородиной? Цыганка Аза в переверт тебя... 
Хор цыганский 

Где болит? Чево болит? 
Голова с похмелья 
Нынче пьем, завтра пьем 
Целая неделья 

Иэх, давай 

А ну давай 

Пошевеливай давай 

Иэх дою 

А ну даю 

Пошевеливаю 

Даю 

Даю 

Даю 

Пошевеливаю. 

Наливался — наливался китаеза на голодное-то брюхо и вдруг 
поперло из него все обратно: мадера, шампанское и всевозможные 
закуски. За столом Авдоким, Васька, Ильин, Суворов, жид 



АРТЕМ ВЕСЕЛЫЙ 



Абрашка-слесарь из депа, пленный мадьяр Франц. На приволь- 
ном воздухе. Ээх якорь глубины морской. Авдоким целует всех 
под ряд, сморкается в рукав: 

Абрашка, дай свою черствую руку... и рас- 
сознательный-жа у вас в депе пролетарият — 
ох... Законный пролетарьят — из рабочава 
строю. Глаза страшат — руки делают. Руки 
ни достанут — ребрами берете. Это так. Это 
по нашему. Шутка-ли? В неделю два броне- 
поезда сгрохали. Под Батайском, под Ко- 
реновкой шибко они нам помогли. Вот как 
помогли... Вася обрати внимание — два 
бронепоезда... В неделю два бронепоезда. 

И Васька целует Абрашку, китаезу, Авдокима, шкипера Ильина, 

Суворова, шестерку 

Пей гуляй... Нонче наш праздник... Хозяин, 
даешь ужин из пятнадцати блюд. За все 
платим. А беломордых передушим до одного. 
Душа с них вон. Мы... 

...На горе стоит ольха 
Под горою вишня 
Буржуй цыганку полюбил 
Она за матроса вышла 

Иэх давай 

А ну давай 

Пошевеливай давай 

Иэх даю 

А ну даю 

Пошевеливаю 

Даю 

Даю 

Даю 

Пошевеливаю 

Распалилось сердце Васькино. На стол влез ревом 

Братишки... Слушай сюда а а а... 
И начался тут митинг с слезами с музыкой 



ВОЛЬНИЦА 



Гра 



Бра 



Вра 



Дрг 



Зра 

С кровью 

С мясом 

С шерстью 
И ночью же прямо из горсада на вокзал добровольческий отряд. 
Васьки Галагана партизанский отряд в триста голов. Ввалились 
к коменданту рявом 
Оружья 

Вынь да выложь 
С пятого пути два вагона винтовок. Один Авдокиму достался. 
На крыши пульмановских ставили пулеметы. Грузили мешки 
с рисом хлебом сахаром. Китаеза работал как черт 

Садиииииись 
Длянь... Длянь... Длянь... Ду ду у у. Мотай Крути Винти 
Поезд мчится 

Огоньки 

Дальняя дорога. 

Артем ВссельШ 



«Леф» № 1 (5) 
1925 г. 



« ВОИСТИНУ .. 



памяти В. В. Розанова 

к 70-й годовщине со дня рождения 

3.5 — 20.4 1856 (+ 1919) — 1926. 



«Сегодня исполняется 70 лет со дня Вашего рожденья, честь имею 
Вас поздравить, Василий Васильевич! В молодости я все некрологи 
писал Ну, а как же! живым, известно: Бердяев, Щеголев, Са- 
винков Никогда ! Я ж не от худого сердца. Это кто в сердцах, 

тому п прет одна осклизлость в человеке, а в человеке, Вы это сами 
знаете, всегда найдется, отчего так хорошо бывает, ну, весело! (в на- 
шем-то печальном мире — весело! ) другой и сам за собой не заме- 
чает, в мелочах каких-нибудь пли повадка. Раз как-то Пришвин по- 
мянул своего приятеля-земляка (из Ельца тоже и Ваш в роде как зем- 
ляк ) п вдруг так заснял — автомобильный фонарь ! — п всем стало 
весело, а вспомнил он не «победы и одоления» приятеля, а про яйцо, 
как ловко приятель яйцо в смятку ел: «Ну так, знаете, скорлупку со- 
драл чисто, сдунул и все подъел на-чисто, замечательный человек!» 

А мне сейчас почему про яйцо — со стола они на меня 
глядят яйца: и красные п синие и лиловые и желтые и 
зеленые и золотое и серебряное и пестрые — корзиноч- 
ка: сегодня второй депь Пасхи! 

А теперь я пишу не «некрологи», а память пишу усопшим. Крестов-то, 
крестов понаставили ! И все тесней и теснее — ■ и Брюсов «приказал 
долго жить» и Гершензон «обманул» : в прошлом году в Москве похо- 
ронили ! п этот, помните, кудрявый мальчик — «припаду к лапоточкам 
берестяным, мир вам, грабли, коса п соха, я гадаю по взорам невести- 
ным на войне о судьбе жениха» — Есенин. Я, Василий Васильевич, 
памятью за каждое доброе слово держусь — это мне как свечи горят 
по дороге (и это мое счастье!), а должно быть, очень страшно брести 
последний путь — и одни пустые могилы — повторять во тьму: «лю- 
ди — злые!» Нет, когда-нибудь соберу книгу — «Мое поминанье», 
все, как следует, в лиловом или в вишневом бархатном переплете и 
золотой крест посередке, там соберу всех, все, что доброе запало, и «о 
упокой» и «о здравии». Время-то идет, давно-ль все росписывалпсь 



«ВОИСТИНУ' 



«молодыми писателями», а теперь, посмотрите: в этом году исполни- 
лось 60 лет — Вяч. И. Иг.анову, Д. С. Мережковскому, Л. И. Шестову. 
Юбилей Л. Шестова справляли по-русски — три вечера: на дому — 
литературное сборище, у С. В. Лурье — семейное, и третий вечер — 
философское: только философы. Бердяев, Вышеславцев, Эфрон. 
Ильин, Познер, Лазарев, Лурье, Сувчинский кн. Д. С. Мирскпй, Федо- 
тов, Мочульский (Стеиун не приехал!) и только я не философ, я за 
музыканта: читал весь вечер — три часа без перерыва — «Житие 
протопопа Аввакума им самим написанное», самую жизнерадостную 
книгу, а на тему: путь к вольной смерти! А Вячеслав Иванович Ива- 
нов в Риме отшельником : поди, пришел сосед П. П. Муратов, постави- 
ли самовар, попили чайку с итальянскими баранками, спели орфи- 
ческие гимны, ушел Муратов «комедию» писать, а юбиляр засел за 
«римские древности» — познания всесветные! достойный ученик сво- 
его великого учителя Момзена! 



Дождика не идет, все деревья зеленые — три дня дождь ! 

— закурил п домой не хочется, так бы все и шел 

вот она, какая земля! любимая! Вы не понимаете? 

А ведь как Вы здесь-то, как любили : каждый коре- 
шок, каждую каплю, вот с крыши на меня сейчас и еще — 
это оттуда! Василий Васильевич! — «воистину!» 



Жил в России протопоп Аввакум (Аввакум Петрович Петров, 1621- 
1681), жил он прп царе Алексее Михайловиче во дни Паскаля, когда 
Паскаль свои «Репзёез» сочинял (1623-1662), и нтог своих дел 
— это «житие им сампм паппсанное»: ума проникновенного, воли ог- 
ненной (конец его — сожгли в срубе!), прошел весь подвиг веры и, 
етражда, на цепи и в земляной тюрьме долгие годы сидя, не ожесто- 
чился на своих гонителей. «Не пм было, а бысть же было иным !» А 
это называется: не только что около своего носа... да с другого п тре- 
бовать нельзя: жизнь жестокая, осатанеешь! А как написано! Я и по- 
мянул-то протопопа «всея Роспп» к слову о его «слове». Ведь, его «вя- 
канье» — «русский природный язык» — и ваш «Розановский стиль» 
одного кореня. Во дни протопопа этот простой «русский природный 
язык» (со своими оборотами, со своим синтаксисом «сказа») в про- 
тивоположность высокой книжно-письменной речп «книжников и фа- 
рисеев» в насмешку, конечно, и презрительно называли «вяканьем» 
(так про собак: лает, вякает), как ваше «розан овское» зовется и по- 
ныне в академических кругах «юродством». А кроме Вас, от того же 
самого кореня, Иван Осипов (Ванька Каин) п Лесков — про Лес- 
кова или ничего пе говорили (это называется в литературном 
мире «замораживать») или выхватывали отдельные чудные 
слова в роде: «жены переносицы», «мыльнопы.тьный завод» п само 
собой, в смех, но и не без удовольствия, а самый-то склад лесковской 



I. РЕМИЗОВ 



речи, родной и Вам и Осппову и Аввакуму — да просто за 
смехом не вникали. В русской литературе книжное церковно-славян- 
ское перехлеснулось книжным же европейским и выпихнулось лите- 
ратурной «классической» речью: Карамзин, Пушкинская проза и т.д. 
и т. д. (ведь и думали-то они по-французски!) и рядом с европейским 
— с «классическим стилем» «русский природный язык»: Аввакум, 
Осипов, Лесков, Розанов. II у Вас тоже есть — • ваша 
книга «О понимании»: Вы тоже могли и умели вы- 
ражаться по-книжному, как заправский книжник и фа- 
рисей, и очень ценили эту книгу, и Аввакум щеголял 
Дионисием Ареопагитом и мифическим римским папою Фармосом ла- 
тинского летописца (знай наших!) Но в последние годы Вашей жизни 
на этой чудеснейшей земле то, что «розановскпй стиль» — это самое 
«юродство» — это и есть настоящее, идет прямой дорогой от «вя- 
канья» Аввакума из самой глуби русской земли. Сами Вы это значи- 
ли? (Аввакум проговорился: «люблю свой русский природный язык», 
Лесков, должно быть, не сознавал, иначе не умалялся бы так перед 
Львом Толстым!) Помните, в Гатчине, как мы у Вас на даче-то ноче- 
вали, Вы с сокрушением говорили, что рассказов Вы писать не може- 
те, — «не выходит». А Вам хотелось, как у Горького или у Чехова — 
у аккуратнейшего «без сучка и задориики» Чехова, которым упива- 
ются сейчас англичане, а это что-нибудь да значит! и у Горького, ко- 
торый «махал помелом» по литературным образцам. Василий Васпль 
евич, да ведь они совсем по-другому и фразу-то складывали — ведь 
в «вяканье» и в «юродстве» свой синтаксис, свое расположение слов, 
да как же Вы хотели по их, эка ! Розайов — форму Чеховского расска- 
за? — да никак не уложишь, и не надо. Их синтаксис ■ — «пись- 
менный», «грамматический», а Ваш и Аввакума — «живой», «изуст- 
ный», «мимический». Теперь начали это изучать, докапываться в Рос- 
сип — там книжники и вся казна наша книжная! Но и среди русских, 
живущих за-границей, есть та же дума. Сидит тут, в Париже Федотов, 
ученый человек, Вашими книгами занимается, опять же Сувчинский, 
глава евразийцев, Петр Петрович, а в этой самой Англии кн. Д. Свято- 

нолк-Мирский да, да, сын Петра Дмитриевича, еще «весной»-то 

прозвали, благодаря ему нам разрешение вышло в Петербург до срока 
переехать, и с Вами тогда познакомились! А книг Ваших, Ва- 
силий Васильевич, не видно: переиздали «Легенду о великом инкви» 
зиторе». Изд. Разум. Берлин, 1924. Стр. 266. А мне попалось тут 
единственное, что по французски переведено: УавяШ Когапоу, 
«Ь'Е§Нзе плазе». Тгайшт. а\ес Гаи1оп8аНоп с1'е Гаи1еиг раг 
Н. 1лтоп1-$ати1еап е1 Бете КосЬе. Рапз, 1ои\-е е1 Сле. 
ЕсИ1еиг8, 1912. — р. 42. 

От Ваших переводчиков получил. А в России — не в поре: «борьба на 
духовном фронте» и попади Вы в эту категорию «мистическую», ну 
Вас и изъяли — а уж про издание и говорить нечего. Только, думаю, 
'Тим немного возьмешь. Запрещенный-то плод сладок — тянет. По се- 
бе сужу, уж что ни сделал бы, а книжку достал, и всю б ее от доски до 



доски Василий Васильевич, какой собрался богатый матерьял 

в мире всяких глупостей и губокомысленнейших, ну и несчастных! 
Война ! — ■ до спх пор не расхлебали. Конечно, во всем Божий промы- 
сел и дело не-человеческое — и «надо всему было быть, как было !» 
(Аввакум прав!) и не без «обновления жизни» такие встряски! но и 
правду сказать, и человек «действующий элемент» постарался — ио- 
ду- ровалп ! А теперь, смотрите: и беды не оберешься и от беды не схо- 
ронишься — 



«Эй, дурачье, дурачье 



А живи Вы тут — от сумы да от тюрьмы не зарекайся! — кто ж его 
знает, «борьба на духовном фронте!» и угодили б Вы сюда с Бердя- 
евым и Франком и были б мы опять соседями, или в С1атагт.'е около 
Бердяева пли где на СопуегШоп (Рапз, XV е ): Насонову- 
то, помните, подруга Вашей Веры, она за профессором Сеземаном, два 
у нее мальчика, старший Алеша, а другой Митька и что странно, Мить- 
ка — вылитый с лица С. П., ведь вот же уродится так, и большой ее 
приятель, называет «подруга». II скажу Вам, и из здешней «зарубеж- 
ной русской жизни» был бы вам матерьял. Когда-то Вы писали, что 
«заработал на полемике с какпм-то дураком 300 рублей», ну, 300 не 
рублей, а франков — ручаюсь ! — было бы Вам к Пасхе. Дождались 
мы Пасхи — а сколько было за зиму и болезни п всего ! — и там в 
России ! Хотите я Вам расскажу старый один советский анекдот про 
Пасху? Больно он из всех мне запомнился, а Вам, знаю, будет инте- 
ресно — 



Действующее лицо: батюшка из тех, кого Вы ни к Чернышевскому, 
ни к Добролюбову не относите, нет, другой породы — не затейливой 
— («извпипте, с яйцами?») *) все отп попы Иваны и отцы Николаи, 
у которых одно лицо безвозростное с бороденкой и ходят они как-то, 
плечо опущено, и говорить «неспособны», а проповедь читает, бывало, 
по епархиальному листку, как поминанье без запятых и точек, сплошь 
без разбору. Так вот на Пасху в Москве у Гужона — рельсопрокат- 
ный завод (с детства помню, по вечерам из окна видно полыхающее 
зарево — Гужон — московская Бельгия) — устроили собрание с ан- 
тирелигиозными целями от какой-то «безбожной» ячейки. Собралось 
народу видимо-невидимо — сколько одних рабочих на заводе ! — ты- 
сячи. А выступал докладчиком сам нарком А. В. Луначарский. А ви- 
дите ли, слыхал я ораторов: Федор Степун (во Фрейбурге под Дрез- 
деном сидит), не переслушаешь или Виктор Шкловский (в Москве), 
такой отбрыкливый, ничем не подцепишь, а Луначарский — ну тот 
(собственными ушами слышал и не раз!) прямо рекой льется. И по 



Я Алексей Ремизов, Кукха, Розановы письма. Изд. 3. И. Гржебинаи 
Б. 1923, стр. 93 



окончании речи (часа два этак) выносится единогласно через подня- 
тие рук резолюция, что ни Бога, ни Светло-Христова Воскресения 
пет и быть не могло, предрассудок. И тут же па собрании этот самый 
поп Иван ныряет: в оппоненты записался. «Да куда, говорят, тебе, 
отец, нешто против наркома! да п уморились канителиться.» А ему — 
ч Бог его знает, с чего это пристукнул©? — одно только слово просит. 
Ну, п пустили: «слово — гражданину Ивану Финпкову». И вылезает — 
ну, ей Богу, Ваш! Ваш, безсловесный, самый русский природный, 
без которого круг жизни не скружится, а чего-то стесняющийся, пле- 
чо на бок — ■ — «Христос воскрес !» — и поклонился, так полагается 
на Пасхе, приветствие, как здравствуйте, трижды: «Христос вос- 
крес !» — «Воистину !» — загудело в подхват собрание, все тысячи, 
битком-набитый завод, Гужон с полыхающим вечерним заревом крас- 
ных труб, москов&вая Бельгия, — «вопстпиу воскрес!» 

Алексей Решшов 
Раг18, 3. 5. 26. 



НЕИСТОВЫЯ РЪЧИ 

(по поводу экстазовъ Плотина) *) 



Если Пы пап-Ьшена была горесть моя, н вмт,- 
ст-в страдание мое на в-бсы положили, то нынъ 
йыло бы оно песка морского тяжелъе ; оттого 



Книга 1ова, VI. 2. 3. 

«Пока душа въ теле, говоритъ Плотпнъ (III. 6. ().), она иштъ 
глубокпмъ сномъ». 

Вотъ уже целое адш&пе, какъ вннмаше фнлософовъ все боль- 
ше и больше привлекаетъ къ себе учете Плотина. Каждый разъ 
появляются новыя изслг!дован1я о немъ и каждое новое пзе.твдошше 
есть новый гимнъ Плотину. Никоторые изъ его комментаторовъ не 
боятся ставить его наряду съ божественнымъ Пдатономъ. И почти 
никто не сомневается въ томъ, что «учете» Плотина есть то, что на 
совреыенномъ языке принято называть философ1ей, т. е. прежде 
всего наука, такъ же какъ никто не сомневается, что «учете» Пла- 
тона тоже есть наука. 

Но вотъ приведенный выше слова Плотина: «несколько душа 
въ гб.тб, она спитъ глубокпмъ сномъ». Въ зтихъ словахъ ключъ къ 
философш Плотина. Можно въ нихъ видеть научное утверждеше, т. 
е. можно пхъ примирить со всеми прочпмп утверждениями, которыя 
добываются другими многочисленными науками? Иными словами — ■ 
согласится ли «законъ противоречия», которому дано, какъ известно, 
верховное право проверять закономерность человеческихъ еуждеюй, 
признать ото суждение истшшымъ и разрешить ему, наряду съ дру- 
гими истинами, свободное обращете среди людей? 

Я сказалъ, что прпведенныя слова Плотина являются ключемъ 
къ его философш. И точно, Плотина совсемъ нельзя понять, если 
постоянно, при чтенш его энпеадъ, не вспоминать, что несколько ду- 
ша связана съ тъломъ, она спитъ глубокпмъ сномъ. Но, съ другой 
стороны, в4дь вся жизнь всехъ людей, какъ объ зтомъ евпдетельству- 
етъ нашъ повседневный опытъ, есть жизнь не душъ, отъ те.тъ освобо- 
дившихся, а душъ, неразрывно съ телами связанныхъ. И гвмъ не 
менее эти евязанныя съ телами души размышляютъ, пщутъ, и на- 
ходятъ истины ни мало не нохож1я на сновидешя и этимъ истинамъ 
законъ противореч1я и все законы, ему сподручные, безъ колебашя 
даютъ свою последнюю сапкщю. Самъ собою возникаетъ вопросъ: 
въ какомъ отношенщ другъ къ другу стоятъ истины, добытыя ду- 
шой отъ тела освободившейся, къ истинамъ, добытымъ душой отъ 
тела не освободившейся? Есть ли межъ ними, можетъ быть межъ 
ними какая либо связь? Видятъ ли оне и иризнаютъ одна другую? 

Средневековье, какъ известно, подняло вопросъ о двоякаго ро- 
да истннахъ — пстинахъ теологическихъ и истпнахъ философскихъ. 
II разрешило его или, по крайней мере, въ некоторыхъ случаяхъ 
разрешало, въ томъ смысле, что то, что можетъ быть истиной съ точ- 
ки зретя теологической, можетъ быть ложью съ точки зрешя фило- 



: ) Старая орфография по желанию автора. 



неистовый ръчн 



софской — п наоборотъ. Но «нормальный теологъ» средневековья 
такой противуположности не допускалъ. бола Аквинскгй строго сто- 
ялъ на тоыъ, что истина — божественная ли, человеческая ли, всег- 
да одна и та же. «Ргтсарюгшп па1игаШег погогит со§пШо 
поЫз оЧуптЦиз ез1 т<Ша, дит 1рзе Беиз 811 аис!ог позхгае 
паШгае. Наес ег$о рпшщпа еНат тута зар^епНа сопНпе!. 
(^то^та" ]"§Ниг ргторпз Ьи^изтосН сопхгагшт ез1, ез1 т- 
утае зар1еп11ае соп1гапит: поп 1§йиг а Оео еззе ро1ез{. Еа 
1§Ииг диае ех геуеШюпе сНута рег Мет тепетли' поп роз- 
зип1 па1игаП со§пШопе еззе соп1гапа». Иными словами: основ- 
ные принципы нашего познатя и познан1я божескаго одни и гЬ-же. 
Это положеше доказывается посредствомъ цълаго ряда 1§йиг, т. е. 
способомъ или методомъ того же со§пШо па1игаПз, правомерность 
котораго какъ будто подлежала сомпт.шю и требовала оправдатя. 
Такъ что выходить, что безупречный ддалектикъ допустилъ на этогъ 
разъ ре1Шо ргтсгрп — и при томъ столь плохо скрытое, что его 
можетъ заметить даже торопливый и поверхностный читатель. 

Правда и то, что учете о двоякой истине не менее уязвимо. 
Для всякого очевидно, что одинъ и тотъ же человекъ одновременно 
не можетъ принять два взаимно исключающихъ положешя. Если 
истина теологическая гласить, что Богъ создалъ М1ръ въ шесть дней, 
а истина философская утверждаетъ, что м1ръ всегда существовалъ, 
то не можетъ быть, чтобы и философгя. и теолопя говорили правду. 
Либо философгя заблуждается, либо теолопя. Ибо, конечно, уже со- 
вершенно немыслимо, чтобь закопъ противоречия, самый незыбле- 
мый пзъ всехъ законовъ, допускалъ "хоть единое исключеше. А тутъ 
речь идетъ даже не объ одномъ, а о безконечно большомъ количестве 
исключешй. Библия, основной нсточпикъ теологическихъ познанШ, 
заключаетъ въ себе одпнъ непрерывный разсказъ о событгяхъ, ко- 
торыя съ точки зрешя разумнаго человека, должны быть признаны 
безсмысленнымп и противоестественными. 

Стало быть, нужно отвергнуть учете о двоякой истине и вер- 
нуться къ учешю нормальнаго теолога/ Еа диае ех геуеЫюпе ш- 
ута рег Ш1ет 1епешг, поп роззип1 пашгаН со§пШопе еззе 
соп1гапа: истина откроветя и истина познаваемая естественнымъ 
путемъ не могутъ противоречить одна другой. И еще меньше допу- 
стимо, чтобъ передъ лицомъ какого бы то ни было откроветя, самъ 
законъ противореч1я, этотъ верховный судья надъ живыми и мертвы- 
ми, согласился бы, въ какомъ бы то ни было смысле, поступиться 
присвоенными имъ себе — неизвестно когда и за что — ■ суверен- 
ными правами. 

Но, обратимся опять къ Плотину. Для Плотина, хотя онъ и жилъ 
въ сравнительно позднюю эпоху, когда «светъ съ Востока» сталъ до- 
ступень всему греко-римскому юру, Библия была, конечно, такая же 
книга, какъ и все друпя книги: откроветя онъ въ ней видеть но 
могъ. Значить это, что для него вопросъ о двоякой истине не суще- 
ствовалъ? Иначе говоря, что онъ не чувствовалъ возможности та- 



Л. ШЕСТОВЪ 



кихъ петочннковъ познашя, которые не доступны «естественному» 
разуму и даютъ истины, не миряпуяся съ истинами, добываемыми 
нами «естественным!.» путемъ? 

Уже приведенный въ начал* слова его говорятъ намъ о другомъ. 
Плотинъ зиалъ истины, которыя — хотимъ мы того пли не хотимъ — 
приходится назвать откровенными, словомъ, такъ мало говорящимъ 
современному сознашю и даже возбуждающпмъ въ немъ крайнюю 
степепь негодовашя. И — • главное — когда ему приходилось выби- 
рать между истинами «откровенными» и истинами «естественными», 
онъ, нп мало не колеблясь, бралъ сторону первыхъ: -1-уу.о г,уйт«1 п.; 

ьпа.1 (лаЗшгга, тя-^та у.>."л.тт« оих лп Т. е. ТО, ЧТО ООЫКНОВеННОМу С03- 

нашю кажется наиболве существующимъ — напменве существуетъ 
(У.5.11.)- Причемъ «обыкновенное сознаше» — вовсе. не есть созна- 
ше, своГ1ственпое другпмъ людямъ, толпв, ты; тго/Ы;, такъ же 
тсакъ и истпны, добыьаемыя обыкновеннымъ сознашемъ тоже не суть 
истины, признаваемыя лишь толпой. Нвтъ, самъ Плотинъ, какъ и всъ 
проч1е люди, обычно находится во власти этпхъ истинъ и только вре- 
менами чувствуетъ въ себв силы освободиться отъ нихъ. «Часто, про- 
сыпаясь КЪ СаМОМу СебЪ ИЗЪ ТЪЛа [тсакИхц ёунумяо; и; браитот ёж той <т^- 

у.«.тг,; п отрывая свое внимаше отъ впвшнихъ вещей, чтобъ сосредото- 
читься на себв самомъ, я вижу дивную и великую красоту и убежда- 
юсь твердо въ томъ, что судьба предназначила меня къ чему то высше- 
му |'тг,г хргкюо; [1.о1ри; емад); ТОГДа Я ЖИВу Лучшей ЖИЗНЬЮ, ОТОЖДвСТ- 

вляюсь съ богомъ и, погружаясь въ него, достигаю того, что возвыша- 
юсь надъ всвмъ умопостигаемымъ...» (1У.8.1.). Совсвмъ, какъ у Пуш- 
кина, который, конечно, Плотина не зиалъ. Пока не требуетъ поэта 
къ священной жертв* Аполлонъ — онъ, какъ и всв проч1е люди, по- 
груженъ въ заботы суетнаго свята и является (Пушкпнъ выражает- 
ся снльнъе н, нужно думать, болъе адекватно, чт.мъ Плотинъ) самымъ 
ничтожньшъ существомъ между ирочимп ничтожными существами 
нашего М1ра. И только въ тв рвдыя мгновешя, когда Божественный 
глаголъ касается чуткаго слуха поэта, душа его, отяжелевшая въ 
забавахъ М1ра, вдругъ, какъ пробудившшся орелъ, срывается съ мв- 
ста и устремляется къ той дивной и непостижимой красотв, которую 
обыкновенное сознаше считаетъ «по преимуществу не существую- 
щей». 

Когда такъ говорить Пушкинъ, мы принимаемъ его слова за 
метафору. Или даже, вслвдъ за Арпстотелемъ, повторяемъ про себя: 
много лгутъ поэты. Но, Плотинъ, ввдь, не поэтъ. Плотинъ ■ — фило- 
сефъ и, какъ мы уже зпаемъ, философъ, которому даже паша совре- 
менность отводить лучшее мвсто въ Пантеонв великихъ искателей 
послвднпхъ истинъ. Что же, и о немъ сказать — «много лгутъ»? Или 
сдвлать, какъ это нередко двлаютъ съ Платономъ, — выкорчевать 
изъ него всъ такого рода признатя и сохранить только «обоснован- 
ныя», доказанный положешя? И пробуждеше, о которомъ онъ такъ 
часто и такъ вдохновенно говорить, заменить какимъ либо другимъ, 
менве рнскованнымъ словомъ? 



ГЕЛСТОВЫЯ р-бчи 



II 



НеемнБННо одно: у Плотина, какъ п у нЪкоторыхъ замечатель- 
пыхъ представителей средневековья, истина теологическая пли исти- 
на откровешя находится въ непримиримой вражде съ пстиной фи- 
лософской, т. е. научной въ обычном значенш этого слова. Но тони 
несомненно: въ протпвуположность средневековым!, мыслителямъ 
Плотинъ ни разу не формулпровалъ съ желательной ясностью и опре- 
деленностью своп мысли о взаимоотношенш этихъ двухъ пстпнъ. Онъ 
говоритъ объ этомъ такъ, какъ будто тутъ нбтъ п не можетъ быть ни- 
какого вопроса пли какъ будто бы этотъ вопросъ самъ собой разре- 
шался. Въ У1-й ЭннеадЪ (9, гл. III и IV) онъ шипеть: «каждый 
разъ, когда душа приближается къ безформенному етгйго»), она, 
не будучи въ состоянш постичь его, т. к. оно не пмъетъ опред-влен- 
ности и не подучило точнаго выражешя въ отлпчающемъ его типе — 
бт,жнтъ отъ него п боится, что она стоить передъ «ничто» (1?оХ«<г8«кп 
хкё уоЗйтол и. г, оС8Ь гугО. Вт. присутетвш такпхъ вещей она смуща- 
ется и охотно спускается долу... Главная причина нашей неуверенно- 
сти (происходить) от того, что постпжеше единаго ( т. е. истина от- 
кровешя) дается намъ не научнымъ знашемъ (Ыот%щ и не размыш- 
лешемъ (>дтс) какъ знаше другпхъ пдеальныхъ предметовъ (та ЗД« 
чщга), но причастаемъ (г,«рои<т1«) ч4мъ то высшпмъ, ч-Ьмъ знаше. 
Когда душа прюбретаетъ научное знаше предмета, она удаляется от 
единаго (т. е. опять же отъ истины откровенной) и иерестаетъ быть 
единымъ: пбо всякое научное знаше предполагаетъ основаше, а вся- 
кое основаше — предполагаетъ множественность (1оуо 5 у&р Ьппгрщ 

тпХка Ък о )оу,.:).» 

Это значить, что Плотинъ пзменяетъ основному завету своего 
божественнаго учптебя, онъ отрекается отъ Хвуоо-'а, становится, въ 
термпнахъ Платона рыпйвуо^омь, ненавистникомъ разума. — П.та- 
тонъ, ведь, училъ, что стать мпсологосомъ — величайшее несча- 
стье, какое можетъ приключиться человеку. Да и самъ Плотинъ го- 
ворила — и эти слова постоянно повторяли его ученики и последо- 
ватели — у-оуг, оЗ» /оуо; у.га тгхгта Хоуое — ВЪ нача.ТБ разуМЪ, И 

все разумъ (111. 2. 15). 

Какъ же, если разумъ есть начало всего и все — есть разумъ, и, 
если величайшее несчастье — отречься отъ разума и возненавидеть 
его, какъ же, спрашивается, могъ Плотинъ столь восторженно вос- 
певать свое «Единое» и последнее съ ними сопрпкосповеше? II где 
былъ, чего смотре.тъ законъ противореч1Я, тоже «с/Л Даже вфхюгпац 
та™ хрх ш '' — самое непоколебимое начало? 

Думаю, что обойти этотъ вопросъ никакъ нельзя. II тоже думаю, 
что новешше коментаторы Плотина напрасно такъ усиленно стара- 
ются доказать, что Плотинъ никогда отъ разума не отрекался и все 
время, когда размышлялъ и записывалъ свои размышлешя, не сво- 
дилъ глазъ съ закона протпвореч1Я. Повидимому, прозорливее мо- 
лодыхъ п ближе къ истине былъ старпкъ Целлеръ. Онъ не побоялся 
сказать: ез з1еЫ тН с!ег §апгеп ШсЫип§ <1ез ЫаззЬаеЬеп Бегл- 



кепз 1Ш ХУЫепэргисЬ ипй ез 1з1 ете еп15сЫес1епе АппаеЬе- 
гипо ап сНе опегйаНзсЬе Се1з1е8\уе18е, луспп Р1о1т пасЬ йет 
Уог§ап§е етез РЫ1о <1аз 1ея1е 21е1 с!ег РЬПозорЫе пиг ш ет- 
ег зсЛсЬеп АпзсЬаиипд (1ез ОоеШсЬеп ги Гте1еп л\ч>188, Ье1 
луе1сЬег а11е ВезНттШек с!ез Бепкепз шн1 а11е КЛагЬей с!ез 
8е1Ь81Ьелуи8{9е1П8 Ю тузНзсЬег Екз1а8е уегзсЬ^п^.е! (V, 
611). Въ другомъ месте Целлеръ выражается еще сильнее: йет 
РЬИозорЬеп (т. е. Плотпну) 181 с1аз ипЪесНп§1е Уег1гаиеп ги 
зетет Бепкеп лег1огеп г>е^ап§сп (V, 482). Целлеръ правъ, 
безусловно правъ. Плотинъ, тотъ Плотипъ, который столько разъ и 
такъ страстно нревозносилъ разумъ и мышлеше, потерялъ довтф^е 
къ разуму, сталъ, вопреки завету Платона, ратоЪаувр'ажь — нена- 
вистнпкомъ разума... 

Фактъ значешя необычайнаго. II жаль, страшно жаль, что Цел- 
леръ, умът.шш подметить, не захотЪлъ вдуматься или повниматель- 
ней всмотреться въ такое исключительное явлеше и даетъ ему шаб- 
лонное объяснете ссылкой на вдояте Филона и восточныхъ умона- 
строенш ! Я не стану здесь касаться вопроса, зналъ ли Плотинъ Фи- 
лона и былъ ли онъ посвященъ въ тайны восточной мудрости. II не 
потому что не располагаю достаточнымъ м-встомъ, а единственно по- 
тому, что считаю этотъ вопросъ празднымъ и безразличными Можетъ 
быть п зналъ — но, ведь, зналъ онъ тоже в классическую филосо- 
фш. И еще многое «зналъ». II зналъ, конечно, какъ никто другой, 
что говорн.тъ Платонъ о рсго/оу^'Ъ и Аристотель о закон* противорт.- 
Ч1Я, которымъ однпмъ только и держится всякая ясность и определен- 
ность п власть котораго, въ свою очередь, только п держится отчетли- 
востью и ясностью. Что же могло впушпть ему дерзновенную мысль 
отказать въ повпновенш величайшему пзъ самодержцевъ — рг/Звиыгягя 
Ыт ис,уы-Л1 Какъ решился онъ, забывъ предостережешя Платона, об- 
речь себя на жалкое существоваше ркяЛоуос'а? Неужели писашя Фи- 
лона пли дошедппя до него пзрт>чешя восточныхъ мудрецовъ? 

Въ псторш философш таия объяснешя очень въ ходу. Но, по 
мне, они были бы уместны только въ томъ случае, если бы псторья 
философш ставила себе целью изучать творешя бездарныхъ и по- 
средственныхъ фплософовъ. У такихъ, въ действительности, прочи- 
танная книга определяетъ собой многое, даже все. Но говорить по 
поводу Плотина объ пдейныхъ в.йятяхъ — совершенно недопустимо. 
«Идеи» ПлотиЕа выросли непосредственно изъ его собственных!, ду- 
шевныхъ пережпванш, изъ того, что онъ своими глазами впделъ, сво- 
ими ушами слышалъ. И, если онъ дерзнулъ вступить въ борьбу съ «за- 
кономъ протпвореч1я» или обречь себя на участь {линйо^'а, то 
вовсе не потому, что до пего кто то где то уже такое дерзновеше иро- 
явилъ. Тутъ прнчпны были более глубоыя и несравненно более важ- 
ныя. 

Порфирш, бшграфъ и ученикъ Плотппа, озабоченный — какъ 
и все бшграфы и преданные ученики, больше всего темъ, чтобъ обез- 
печить своему учителю благоговейное удпвлеше потомства, разска- 
зываетъ намъ много разныхъ подробностей о его лспзпн. Плотпнъ 



1ЕИСТ0ВЫЯ Р-БЧН 



былъ очень безкорыстнымъ, очень честнымъ; очень умнымъ и на- 
блюдательнымъ чедовекомъ. Онъ пользовался псключптелышмъ до- 
в*р1емъ и любовью въ той среде, къ которой онъ принадлежать — и 
потому его охотно назначали опекуномъ надъ малолетними сирота- 
ми, выбирали въ третейские судьи, спрашивали у него въ трудныхъ 
случаяхъ совътовъ и т. д.. И всегда обращавпиеся къ нему остава- 
лись имъ довольны. Имущество малолт>тнпхъ сохранялось, страдав- 
ши! подагрой сенаторъ излечился отъ своей болезни и даже важная 
дама, у которой пропали драгоценности, благодаря Плотину, узнала, 
кто эти драгоценности похптплъ. Нужно думать, что все, разсказан- 
пое Порфир1емъ, правда. Наверное, Плотинъ не соблазнялся вверяв- 
шимся ему чужимъ богатствомъ, вероятпо тоже его советы пошли на 
пользу и сенатору и даме. И, несомненно, что все знавнне его люди, 
какъ и его наивный бшграфъ, думали, что эти практическая добро- 
детели Плотина паходплпсь въ непосредственной связп съ его фило- 
софией. Даже больше того — вполне вероятно, что потому именно и 
ценплп такъ его философш, что она, какъ говорятъ, оправдывалась 
жизнью философа. Въ новое время то-же повторилось и со Спинозой. 
II его философ1я многпмъ импонпруетъ прежде всего въ виду того, 
что Спиноза былъ человекомъ образцовой жизни. Но, ведь, навер- 
ное среди современнпковъ Плотина въ Риме можно было найти — 
не скажу много, но десятки людей, которые такъ же добросовестно 
управляли чужимъ пмуществомъ, такъ же хорошо давали советы и 
были такъ же наблюдательны, какъ и Плотинъ. И въ Голландш въ 
XVII столетш тоже мы могли бы найти людей столь же безкорыст- 
ныхъ, нетребовательныхъ и «спокойныхъ». какъ Спиноза. Но фило- 
софами они не были. Можетъ лучше было бы, если бы памъ помень- 
ше разсказывали о добродетеляхъ Плотина и Спинозы. Добродетели 
ихъ ушли вместе съ ними въ могилу — а остались ихъ сочинешя, 
который нужно расшифровать п который не становятся менее за- 
гадочными благодаря сообщаемымъ ихъ •бюграфами сведешямъ. 
Эти сведешя такъ же мало годятся для насъ, какъ и соображешя о 
вл1янш Филона 1удейскаго пли восточныхъ мудрецовъ. 

Тотъ же ПорфпрШ сообщаетъ памъ, правда — между прочимъ, 
какъ будто бы объ этомъ и говорить не стоило, что его учитель ни- 
когда не перечитывалъ того, что писалъ. И опять такп, словно за- 
тбмъ, чтобъ будупце читатели Плотина не слпшкомъ задумывались 
надъ этой странностью — тутъ же ирибавляетъ и объяснеше: не пе- 
речитывалъ — потому, что глаза у него были слабы. Не знаю, какъ 
такое объяснеше могло кого бы то ни было удовлетворить. Слабые 
глаза — но, ведь, у Плотина было не мало учениковъ и друзей со 
здоровыми глазами. Тотъ же Порфпрги — да и друпе, во время от- 
лучекъ Порфпр1я — могли бы предоставить въ распоряжеше учи- 
теля свои глаза. Но, видно, Плотину глаза — ни свои, ни чуж1е — не 
были нужны. И не нужно было, нельзя было перечитывать однажды 
написанное. Такое не приходило въ голову добросовестному Порфп- 
рш? А межъ темъ, это — единственно допустимое объяснеше. Пло- 
тинъ не перечитывалъ того, что писалъ, такъ какъ два раза одно и 



Л. ШЕСТОВЪ 



тоже ему нельзя было ни передумывать, ни повторять. И, ведь, въ 
самомъ деле — мы только что слышали отъ Плотина, что то «глав- 
ное», что служить предметомъ филоеофш не выносить определен- 
ности, какъ и, наоборотъ, наше обыкновенное мышлеше не выносптъ 
безформенности. Когда душа приближается къ настоящей реаль- 
ности — ею овладеваете ужасъ, ей кажется, что она погружается 
въ ничто, что она гпбнетъ. И, наоборотъ, когда последнюю, высшую 
реальность мы пытаемся захватить въ сети нашпхъ точныхъ и яс- 
ныхъ высказыванШ, готовыхъ и привычныхъ категорш, она вытека- 
ютъ изъ нихъ, какъ вода изъ рыбачьяго невода, когда его извлека- 
ют изъ воды, — она превращается на нашихъ глазахъ'въ страшное 
«ничто». Плотинъ не перечптывалъ своихъ писанШ ■ — это, конечно, 
такъ. Но не глаза ему мешали. Плотинъ могъ писать то, что писалъ 
только при томъ ус.товш, что ему самому никогда не придется пере- 
читывать написанное. Ибо, если бы онъ решился пли былъ почему 
либо принужденъ перечесть написанное, то онъ самъ долженъ былъ 
бы произнести надъ собой тотъ прпговоръ, который ему вынесъ че- 
резъ полторы тысячи лътъ Целлеръ, сказать себе, что онъ потерялъ 
довт>р1е къ разуму. 

III 

Скажутъ — мое предположеше не только не разр-вшаетъ труд- 
ности постижешя Плотина, но, наоборотъ, какъ бы подчеркиваетъ не- 
возможность какого бы то ни было разрешешя. Плотинъ могъ писать 
то, что онъ писалъ только въ томъ случае, если онъ не перечитывалъ 
написаннаго пмъ, — но какъ же тогда быть намъ, его отдаленнымъ 
читателямъ? Въдь чтобъ узнать мысль Плотина — приходится изу- 
чать его писашя, т. е. перечитывать ихъ не разъ, и не два — а очень 
много разъ, и искать у него какъ разъ той определенности, которой 
онъ всячески старался избегать. Иначе выражаясь, изучать Плоти- 
на — значитъ убивать его. Но не изучать — значитъ отказаться отъ 
него. Что же делать, какъ выйти изъ создавшагося безсмысленнаго 
положешя? Повпдимому, выходъ только одинъ — тотъ, который на- 
шелъ самъ Плотинъ: хоть у насъ глаза здоровые, нужно читать, но 
нельзя перечитывать его сочинешя. Т. е. не нужно искать у него 
единства мысли. Не нужно искать и убедительности, доказательности. 
Нужно сказать себе, что все «доказательства», приводимый имъ въ 
его писашяхъ, только неизбежная дань школьной традищи. Плотинъ 
былъ «профессоромъ», Плотинъ былъ «писателемъ» и, стало быть, 
этимъ самымъ обязывался говорить только то, что можетъ быть и дол- 
жно быть признано всеми, кто у него учился, т. е. слушаетъ его или 
читаетъ его книги. И Плотинъ былъ велпкимъ философомъ — стало 
быть, то же, мысль его должна черезъ века и даже тысячелепя со- 
хранить свою силу и принуждать всехъ къ покорности. Въ этомъ, 
только въ этомъ — т. е. въ силе и способности прпнудпть, подчинить, 
покорить себе все видятъ основной прпзнакъ истинности мысли. От- 
того всякая мысль нщетъ и добивается определенности. Ибо подчи- 



НЕИСТОВЫЯ РЪЧИ 



ниться можно только строгпмъ п определеннымъ требовашямъ ; и 
наоборотъ — таыъ, где н'Ьтъ точности и определенности, тамъ не мо- 
жетъ быть рт>чп о принуждены, тамъ начинается то царство свободы, 
которое уже совсЬмъ не отличается отъ кенавистнаго людямъ произ- 
вола. Тамъ нътъ уже никакой надобности перечитывать однажды на- 
писанное, ибо тамъ ньтъ тоже никакой надобности не только другихъ, 
но и самого себя принуждать повторять то, что было уже однажды 
сказано и сглаживать «протпвореч1я» въ свопхъ высказывашяхъ. 
Тамъ «наше» т. е. йгкгсчил — есть и-/ос, а Цю? — есть та пре- 
дательская множественность, которая преследовала Плотина во всю 
его жизнь. 

Конечно, и слово «множественность» не им'Ьетъ у Плотина той 
определенности, которую нанизываютъ ему те, кто вопреки его при- 
меру или. если хотите, завету непрерывно «перечитываютъ» (изу- 
чають Филологически) его сочинетя и стремятся сделать его фило- 
софию достоятемъ всего человечества. Какъ все почти плотиновсия 
слова и это слово, «допускаетъ» разныя толковашя или, лучше ска- 
зать, заключаетъ въ себе много смысловъ. Да какъ могло быть ина- 
че, когда, съ одной стороны ему надо было сказать «несказанное», 
а съ другой стороны, его «система» хотела впитать въ себя 
все элементы, пзъ которыхъ слагалась греческая философия въ те- 
чение своего уже тысячелетняго существовашя? «Несказанное» для 
техъ, кто его вообще принимаетъ въ серюзъ, можетъ быть выражено 
только въ томъ случае, если слова, въ которыя его облекаютъ, такъ 
же изменчивы, многое мысленны и мимолетны, какъ и оно само. А 
«примирить» Аристотеля съ Плдтономъ или Платона со стопками 
(какъ эхо делалось въ шко.г1> Плотина) не значитъ-ли заранее от- 
казаться отъ всякаго «учета»'.' II не правъ-ли былъ учитель Пло- 
тит, м1;шечнпкъ Аммонш, запретивши ученикамъ оглашать свое уче- 
ие? II ( амъ Плотинъ, ослушавшШся учителя, не внушалъ ли намъ, 
что правило элевзинскихъ мудрецовъ — открывать тайны только 
посвященнымъ, имело глубочашпш смыслъ? II все же онъ разрешилъ 
своимъ ученикамъ опубликовать свои сочинетя, которыхъ онъ ни- 
когда не перечитывалъ, которыя онъ, быть можетъ, не написалъ бы, 
если бы остался веренъ самому себе — ведь и въ самомъ деле онъ 
началъ писать, когда ему уже исполнилось пятьдесятъ летъ. 

Какъ распутать все эти протпворечгя? Но вотъ вопросъ: необхо- 
димости пхъ во что бы то ни стало распутывать? Конечно, если хо- 
теть впдеть въ Плотине «учителя» — какпмъ онъ и былъ на самомъ 
деле — то, ничего не поделаешь: придется распутывать, плп хоть 
притвориться, что распутываешь. Но, если забыть объ его учитель- 
стве, какъ и о техъ его добродетеляхъ и талантахъ, о которыхъ намъ 
разсказалъ преданный ему Порфиргй? Ведь иной разъ забыть не ме- 
нее полезно, чемъ припомнить. Сказать себе, что, вопреки всемъ, 
дошедшимъ до насъ сведЬшямъ, Плотинъ никого не обучалъ, никого 
не опекалъ, никакими имуществамп не управлялъ, никакихъ сена- 
торовъ не пзлечпвалъ и т. д.. II что онъ вовсе не такъ былъ озабоченъ 
темъ, чтобъ мприть Платона съ Аристотелемъ. Что вся эта область — 
есть область «множественности» — ему, Плотпну, чуждая и далекая. 



Л. ШЕСТ01 



Что это сопъ душп, еще всецело погруженной въ тело и что насто- 
ящая жизненная задача Плотина состояла совсвмъ не въ томъ, чтобъ 
самому спать и другимъ давать спать, но что настоящему своему де- 
лу онъ могь отдаваться только въ те редк1я мгновешя (а вовсе не 
часто — -о/}.**!.: — вааяь онъ самъ говорить), когда, неизвестно 
почему и какъ, онъ «вдругъ» приближался къ чему то такому, о чеме 
вев наши знашя говорятъ, что это есть только чистое «ничто» ! 

Конечно. — ни съ «учешемъ» Платона, ни съ философией Ари- 
стотеля и еще менее стоиковъ все это не имеете ничего общаго. Ибо 
все это есть прежде всего не учете т. е. знаше, держащееся на до- 
статочномъ основаши. И, стало быть, посколько последующая поко- 
лвшя усвопли себе Плотипа, они усвоили то, чего у Плотина не было. 
Можно, конечно, повторять слова, фразы — можно даже целыя стра- 
ницы илп главы пзъ эннеадъ повторять пли воспроизводить, какъ де- 
лали прославленные отцы церквп и мистики. Историки могутъ но это- 
му поводу разсуждать объ историческомъ значенш Плотина, а на- 
смешливые люди могутъ поддразнивать, что элевзпнскгя и иныя тай- 
ны перестали быть тайнами... 

Но, все это не должно насъ смущать. Сущность тайны въ томъ, 
что ее «открыть» никакъ нельзя илп, лучше сказать, сколько не от- 
крывай ее, все останется тайной. II историческое значеше Плотина 

— призрачно. Онъ вл1ялъ и могъ в.нять лишь въ той мере, въ какой 
его слова истолковывались согласно преходящимъ нуждамъ и за- 
просамъ той илп иной исторической полосы. А ведь нужды п запросы 
человечесшя вовсе не въ томъ, чтобъ пробудиться отъ сна. Наобо- 
ротъ,людп хотять спать и всячески устраняютъ то, что мешаете спо- 
койному сну. Нужно устранить и противоречгя между учешемъ Пла- 
тона, Аристотеля и стоиковъ. Ибо противоречия безпокоятъ, будятъ, 
напомпнаютъ о томъ, что хочется позабыть... Оттого столько говорятъ 
о «положительныхъ задачахъ философш», оттого веякШ фплософъ. 
не только самозванецъ, который делаете изъ философш профессш. 
но и настоящШ, какъ Плотинъ, принужденъ являться на люди, какъ 
учитель: пначе онъ не можетъ оправдать себя предъ ближними и да- 
же предъ дальними. 

Но вотъ — Сократъ, котораго самъ Богъ прпзналъ мудрейшпмъ 
изъ людей — Сократъ называлъ себя оводомъ или шпорой (рйш^) 

— т. е. впделъ свое назначете не въ томъ, чтобъ успокаивать ближ- 
нихъ, давая имъ готовый решетя всвхъ тайнъ и загадокъ жизни, а 
въ томъ, чтобъ отнимать спокойств1е у твхъ, кто собственными сила- 
ми научился не видеть въ жизни ни тайнъ, ни загадокъ. Сократов- 
ское «я знаю, что ничего не знаю», вовсе не было «протей», какъ 
насъ пр1учили думать. И завете дельфШскаго бога — «познай са- 
мого себя» тоже не значплъ, что человеку дано познать самого себя. 
Въ Дельфахъ людямъ были уготовлены не разгадки старыхъ зага- 
докъ, а новыя загадки. Это всемъ было известно, и все таки въ труд- 
ныхъ случаяхъ жизни люди запрашивали оракула, словно какая то 
непонятная сила толкала нхъ какъ разъ туда, где имъ суждепо было 
вапутаться. Въ довершете всего — Сократовскгя демопъ, который. 



НЕИСТО выя р-вчи 



конечно, былъ жпвымъ воплощетемъ «ирращональнаго остатка» и 
долженъ былъ бы гбмъ, кто впд-Ьлъ въ Сократ* всезнающаго учи- 
теля, служить свидетельством^ что философия имеетъ не только сво- 
имъ началомъ, но тоже и концомъ не епокойстъче, а безпокойство. 
Судьи, разбнравпие дело Сократа, очевидно, догадались, кого они 
судили и въ этомъ смысле оказались куда более чуткими, чъмъ наши 
современники, стараюпцеся оправдать Сократа отъ взведенныхъ на 
него обвиненш илп, на худой конецъ, по примеру Гегеля, видеть въ 
«судьбе Сократа» д1алектическШ, неизбежный моментъ развитая 
идеи. Все это не такъ, какъ объясняютъ историки. Все это, съ одной 
стороны, много проще, а съ другой — много непостижимее. Проще — 
ибо Сократъ действительно былъ повппенъ въ томъ, за что его пре- 
следовали — т. е. онъ, действительно, развращалъ юношей и на са- 
момъ дт>.тб не прпзнавалъ боговъ, которыхъ чтили греки. Развра- 
щаетъ юношей не только тотъ, кто пр1учаетъ ихъ къ праздности, 
пьянству и т. п.. Есть видъ «разврата»много более раздражающш, 
чъмъ пьянство и праздность. И непочтете къ прпнятымъ богамъ сов- 
местимо съ глубокпмъ и шкрепннмъ устремлетемъ къ тайнамъ ино- 
го м1ра. Сократъ, въ своей защитительной речи нисколько не оправ- 
дывался отъ предъявленныхъ ему обвинешй: онъ откровении самъ 
называлъ себя оводомъ, онъ ссылался на своего демона, а не на т!;хъ 
боговъ, которымъ приносили жертвы его сограждане. Но, ведь Лнитъ 
съ Мелитомъ ни о чемъ другомъ и не говорили. Такъ что, если бы 
памъ пришлось теперь пересмотреть дело Сократа, и, если бы, къ 
тому, мы знали, что оправдательный приговоръ воскресить его къ 
жизни и дастъ ему возможность такъ же отравлять наше существо- 
вате, какъ онъ отравлялъ существоваше своихъ современниковъ, 
мы бы, не колеблясь, вынесли ему тотъ же приговоръ, который ему 
былъ вынесенъ 2500 летъ тому назадъ. II убедились бы, что вопреки 
Гегелю, «духъ» нисколько за этотъ огромный промежутокъ времени 
не развился и не подвинулся впередъ. «Безпокойство» было и осталось 
по настоящш" день темъ, чего люди больше всего боятся. II демоновъ, 
и оводовъ люди истребляли и всегда б/дутъ истреблять со всей без- 
иощадностыо, па которую они способны. 

IV 

Думаю, что теперь намъ не будетъ казаться такъ страннымъ, 
что Плотпнъ до пятидесяти летъ ничего не писалъ а, когда началъ 
писать, не перечптывалъ паписаннаго. II то же, думаю, будетъ по- 
пятно, почему Порфирой, такъ близко стоявшш" къ Плотину, его 
другъ и ученпкъ, въ этпхъ странностяхъ учителя не могъ и не хо- 
телъ видеть ничего загадочнаго. Тайпа философш открывается толь- 
ко «посвященпымъ». И главная, самая непостижимая тайна, о кото- 
рой разсказалъ намъ Плотинъ, повпдпмому, въ томъ именно и заклю- 
чается, что последняя, а можетъ быть и предпоследняя истина дает- 
ся намъ не какъ результатъ методическаго размышлетя, а прихо- 
дптъ извне, неожиданно — какъ мгшшвенное просветлеше (V III, 17, 



НЕНСТОВЫЯ РЕЧИ 



конецъ). Но, если это такъ, если правъ Плотпнъ, и философская 
истина не дается размышлешемъ, то ведь ей п «научиться» нпкакъ 
нельзя. Нельзя ее и проверить. Больше того: нельзя быть увт>рен- 
пымъ, что она, такъ - же, какъ и тъ истины, которыя даются раз- 
мышлешемъ, всегда п для всЬхъ равна и даже всегда равна для од- 
ного и того же человека. Можетъ быть Плотпнъ, «прикасаясь» или 
«причащаясь» истине, то впдълъ одно, то виде.тъ другое. Правда, 
объ этомъ Плотпнъ ничего не разсказываетъ.Даже, наоборотъ, онъ 
говоритъ такъ, что можно думать, что дъло обстоитъ совсЬмъ иначе, 
что непостоянство есть прпзнакъ явленш шра эмпприческаго, а въ 
М1РВ надъэмпприческомъ все всегда себе равно и перемены тамъ не- 
возможны и недопустимы. Но, если бы было такъ, то почему все сло- 
ва, все понятая, кактя мы нмъемъ въ нашемъ разпоряженш, совер- 
шенно неприменимы къ кару истинно действительному? Ведь, поел* 
Сократа, наши понятая такъ именно и создавались, какъ если бы пмъ 
суждено было выразить собой неизменное, а не изменяющееся. Да- 
же Парменпдъ въ знати (Атпт,р|) цёнплъ возможность видеть 
подъ изменяющимися явлениями неизменную сущность. Платонъ, 
какъ известно, учплъ тому же. II Плотпнъ, въ этомъ отношенш проч- 
но державшшея традицш Парменида и Платона, все изменяющееся 
ечнталъ несуществующимъ, а существующее — неизменнымъ. Да- 
же то обстоятельство, что опъ последнее, высшее начало называетъ 
«единымъ», какъ будто свидетельствует^ что изменчивость въ гла- 
захъ Плотина есть порокъ, дефектъ бытая. Какъ же можно утвер- 
ждать, что онъ, постигая или сливаясь со свопмъ «единымъ», могъ 
въ разное время испытывать разное? Не значитъ-лп это извращать 
«систему» Плотина? 

Спору нетъ: съ системой Плотпна все, что я здесь говорю, ла- 
дится плохо. Но, ведь, задача наша вовсе не въ томъ, чтобъ найти у 
Плотпна систему. Система — есть илот,;*»,, а Ьпагг,^ — есть 
Уг/о;. Мы же помнпмъ, что последнее устремление Плотина въ томъ 
именно н состояло, чтобъ вырваться пзъ власти «уот'а. И, быть 
можетъ, въ его писатяхъ это самая поразительная черта — при 
чемъ, вопреки Целлеру, въ этомъ его устремленш нужно видеть не 
разрывъ его съ древней философ1ей, а скорей наиболее полное и сме- 
лое выражеше заданш, которыя ставила себе философ1я грековъ и, 
которыя, въ силу вышеупомянута™ закона судьбы или псторш, осу- 
ществить ей пе было дано. И Парменидъ, и Сократъ, и Платонъ — 
такъ же какъ и Плотинъ не добивались ни игкггг^ч, ни «-/«'а. 
Самъ Платонъ, который такъ прославлялъ «уо; — былъ, по своей 
прпроде, мнеологосомъ. Ибо, что такое "/'>/«, что такое ёхип-Ьш, 
Что такое та научная филоеоф1я, въ измене которой укоряетъ Пло- 
тпна Целлеръ? 

Припомнимъ опять то, что было сказано раньше о теологичес- 
кой и философской истине. Некоторые думаютъ, что средневековье, 
устанавливая такое разде.теше, имело тайную мысль — отделаться 
отъ теологической истины, чтобъ открыть путь «свободному изеле- 
доватю». Несомненно, между философами средневековья были по- 



пытки такъ использовать учете о двоякой истине. Но. по существу, 
здт.гь шло д*ло объ иномъ. Можно, конечно, тяготиться рамками, въ 
которыя тебя ставить принадлежность къ определенному пспов*да- 
шю. Это, однако, вовсе не значить, что свобода огь теологической 
истины приводить человека къ свобод* изсзйдоватая. Я думаю, что 
учете о двухъ истинахъ им*ло свонмъ источником* мечту о совс*мъ 
иной «вобод* — о той, которую восиБвалъ Плотинъ. 

Теолопя стБсняетъ человека, она насильно навязываеть ему 
неприкосновенные догматы. Ну, а наука — она разв* не связывастъ? 
Она отъ своихъ догматовъ (предпосылокъ) откажется? Она добро- 
вольно согласиться освободить васъ отъ «закона» противор*ч1я? Она 
признаетъ, что часть равна целому? Она поступится принципомъ, что 
ех гпЬПо шЫ1 Ш? Или что однажды бывшее можно сделать не быв- 
пшмъ? Нормальный теологъ, такъ уверенно утверждавшШ, что не 
можетъ быть етолкноветя между божеским* и челов*ческимъ разу- 
момъ, осуждай людей на двойное рабство — и перед* догматами 
католичества, и предъ «истинами» Аристотеля. И т*, которые въ на- 
стоящее время, исхода изъ мысли о единств* философш и науки, 
стремятся примирить ихъ межъ собой, д*лають то-же, что д*лалъ 
0ома Аквинскш, т. е. служатъ не д4лу освобождешя, а дт.лу порабо- 
щетя челов*чесгва. Наша задача, невидимому, не въ томъ, чтобъ 
мирить философш съ наукой, а ссорить ихъ. И ч*мъ напряженнее, 
ч*мъ ожесточеннее будет* вражда философш съ наукой, т*мъ бо- 
лйе выгадаетъ человечество. Я думаю, что, если бы Сократь сей- 
чагъ воскресъ, то онъ почувствовалъ бы, что ему опять нужно пре- 
вратиться въ «овода» и на этотъ разъ онъ всю силу своей прошп 
прежде всего направплъ бы на т*хъ, которые добиваются мира и 
добраго лада между фплософ1ей и наукой. II еще думаю, что его тре- 
вога, въ виду господствующих* въ наше время тенденщй, была бы 
еще более неизбывной, ч*мъ въ его первую жизнь. И, наверное при- 
шлось бы ему припомнить учете о двоякой истин*, только не зат*мъ, 
чтобы дать «свободу» научному пзсл*довашю, а чтобъ освободиться 
отъ научнаго изсл*довашя. Его демонъ, которому была дана власть 
приказывать, нич*мъ не мотивируя своп приказаны, потребовал* 
бы отъ него прежде всего открытаго разрыва съ научной философтей. 



Конечно, уже первымъ шагомъ къ разрыву была бы р*шпмость 
Сократа поставить на м*сто логоса и рто-веч -Ыужг, своего демона, 
съ его загадочнымъ «вдругъ». Ему сказали бы, что, если каждый че- 
лов*къ станетъ ссылаться на своего демона, то люди никогда межъ 
собой не сговорятся и вм*сто принудительна™ единства и обязатель- 
ной гармонш, о которыхъ онъ хлопоталъ въ свою первую жизнь, полу- 
чится пел*пый хаосъ и невыносимая дисгармотя. Это возражете 
2500 лътъ тому назадъ показалось бы Сократу совершенно неотра- 
зпмымъ. Можетъ быть, тогда онъ согласился бы даже отречься отъ 
своего демона илп хоть припрятать его подальше. В*дь демонъ и есть 



неистовый рбчи 



та «трепога»,которая такъ отличала Сократа отъ его современннковъ, 
да и потомковъ. Но за две съ половиной тысячи л-Бтъ своего поту- 
сторонняго, вн-Бисторическаго существования, Сократъ, нужно пола- 
гать, многому научился. Можетъ статься въ пноыъ м1рт. открылось 
ему и учете о двоякой нстинб и еще о томъ, что даже въ нашемъ эн- 
пирпческомъ бытш истина не можетъ и не хочетъ быть единой. Или, 
иначе, что истина не выносить единства — такъ-же, какъ она не вы- 
носить неивм4нности. Основной предавать потусторонней, т. е. мета- 
физической истины въ нашемъ М1ре есть то, чего люди больше всего 
избегаюсь и боятся — есть изменчивость и связанная съ изменчи- 
востью непрерывная тревога. Вотъ почему — опять скажу — фило- 
софия никогда не примирится съ наукой. Наука добивается «само- 
очевидности» н въ самоочевпдностяхъ отыскпваетъ ту естественную 
необходимость, которая, провозгласивъ себя нрем1рной, хочетъ слу- 
жить основой всякого знашя и господствовать надъ самовластными 
«вдругъ». Философия же всегда была и будетъ борьбой, преодолъ- 
шемъ самоочевидностей. Она вовсе не ищетъ «естественной необхо- 
димости» — она и въ естественности, и въ необходимости видитъ 
злые чары, которые нужно, если не свосъмъ стряхнуть съ себя — что, 
невидимому, еще ни одному изъ смертныхъ никогда не удавалось, то 
хоть назвать пхъ настоящимъ именемъ. (Это тоже уже кой что зна- 
чило бы!). Соответственно этому, теоргя познашя, поскольку она 
является философМ, если не явно, то въ тайнъ стремилась не къ 
оправданно, а къ обличению положптельпаго знашя. На худшш ко- 
нецъ, вс г Ь почти философы приберегали хоть какого нибудь, хоть са- 
мого маленькаго, но самовластнаго йеиз ех тасЫпа. Даже безпеч- 
ный Эппкуръ, (какъ иногда мне кажется, съ плохо скрытымъ зло- 
радгтвомъ) говорилъ о чуть-чуть заметномъ, но произвольном, ни на 
чемъ не основанномъ отклоненш атомовъ отъ «естественнаго» на- 
правлешя. И чемъ глубже и отважнее быль фпдософъ, темъ щедрее 
прнбавлялъ онъ къ сладкому меду понятнаго знашя дегтя пробле- 
матичности и загадочности. И стоики, которыхъ все привыкли счи- 
тать матер1алистами и рацшналистами, не только никогда не отка- 
зывались отъ «чудеснаго», но такъ же искали чудесъ и даже творили 
чудеса, какъ и друпя философсшя школы. 

Я приведу здесь небольшой отрывокъ изъ Эпнктетовскихъ 
дгатрибъ , въ которомъ сущность стоицизма выражается гораз- 
до полнее, чемъ въ безконечныхъ ппсашяхъ Сенеки и во всехъ дошед- 
шпхъ до насъ стоическихъ разсуждешяхъ. «Вотъ, по истине, гово- 
рить онъ, жезлъ Меркур1я: къ чему ты не прикоснешься пмъ все 
обратится въ золото. Дай мшъ что хочешь — я все превращу въ добро 

("О вЙЕЧ уЁре, хауш а-^'о ауиЛЬу, гог/.аш). ДаЙ Мне бО.теЗПП, СМврТЬ, 

бедность, обиды, смертные приговоры — все обратится въ полезное, 
посредствомъ жезла Меркур1я» (01а1г. III. 20). Такъ иногда умелъ 
говорить Эппктетъ п вотъ въ чемъ последняя заветная мысль стои- 
цизма. И не только Эпиктетъ и не только стопки такъ смотрели на 
задачи фплософш. Основная проблема философш всегда была онто- 
логическая. Въ древности более открыто, въ наши днп - 



100 л. шестовъ 



но философы никогда не довольствовались ролью простыхъ «созер- 
цателей», каковыми они слыли среди непосвященныхъ. Они, какъ 
Эпиктетъ, хотт>ли творить чудеса, т. е. изъ того, что есть самого не- 
прпгоднаго, нзъ отбросовъ жизни, даже изъ абсолютнаго ничто, де- 
лать самое лучшее, самое цънное. Всб знаютъ, что бедность, болезни, 
изгнаше, смерть — есть тотъ матер1алъ, нзъ котораго ничего сдълать 
нельзя — это, видь, самая непреложная, самая очевидная истина, 
оспаривать которую могутъ либо глупцы, либо безумцы. А Эпиктетъ, 
которому, конечно, отлично известно, что думаютъ «всб», безбоязнен- 
но говорить, что всб заблуждаются и торжественно заявляетъ, что 
онъ обладаетъ жезломъ Меркур1я, который свопмъ прпкосновешемъ 
иревращаеть самое безобразное и самое страшное — въ прекрасное, 
въ «добро»... 

Мит. уже приходилось на это указывать, но здвсь пе безполезно 
будетъ повторить, что историки философш всегда недооценивали з на- 
чете стоицизма. На самомъ дълъ, вы не укажете нн одной философ- 
ской системы, которая не была бы въ своей основъ и глубочайпшхъ 
корняхъ стоическою. Всъ философы, когда говорили объ испшъ, 
стремились къ всемогуществу. Всб искали жезла Меркур1я, при- 
косновение котораго превращаетъ что угодно — въ чистое золото. И, 
въ зтомъ смысл*, Плотинъ гораздо ближе къ Эпиктету, ч-Ьмъ къ 
Аристотелю и даже Платону. II онъ прежде всего стремился про- 
рваться сквозь строй самоочевпдностей на просторъ свободнаго твор- 
чества. Вотъ почему въ его сочпнетяхъ, этикъ и теодпцеъ отведено 
такое выдающееся мъсто. Этика у. Плотина, какъ у Эппктета, какъ 
и въ новМшей философш, есть учете о возможности немотнвпровап- 
наго дъйств1я пли, лучше сказать, дъйствгя безъ причины. Оттого 
этика всегда хотъла быть автономной. Она не признаетъ «закона» 
достаточнаго основашя: у нея собственный «законъ». Обычно люди 
въ поступкахъ своихъ соображаются съ услов1ямн своего существо- 
вашя: человъкъ, по прпродъ своей, хочетъ быть здоровымъ и потому 
выбпраетъ себъ въ пищу, что для здоровья полезно; человъкъ хо- 
четъ быть богатымъ. поэтому работаетъ въ погб лица, прпкапли- 
ваетъ на черный день; человъкъ хочетъ долго жить, потому избъга- 
етъ опасностей, ищетъ сильныхъ друзей и союзнпковъ и т. п.. Стоики, 
а за ними и Плотинъ, все такого рода «потому» презираютъ и отвер- 
гаютъ. Здоровье, богатство п т. д., т. е. то, чъмъ, повторяю, опреде- 
ляются поступки людей — для нихъ не могутъ служить достаточнымъ 
«основашемъ». Друпе, «безумцы» со всъмъ этимъ считаются, видятъ 
въ этомъ «добро», потому что сами они не умъютъ дълать добро, а 
берутъ его готовымъ нзъ рукъ природы. Эпиктетъ неустанно твер- 
дить, что все, сдъланное не сампмъ человъкомъ для человека совер- 
шенно безразлично. Важно только то, что имъ создается и потому на- 
ходится въ его власти. II Плотинъ, когда «учить», что душа должна 
освободиться отъ тъла, если хочетъ проснуться къ свободъ, говорить 
то-же, что и Эпиктетъ. Онъ тоже отказывается принимать отъ при- 
роды пли даже изъ рукъ боговъ готовое «добро». Добро должно само- 
му сделать, а что не можетъ быть сделано самимъ человъкомъ, то ни 



НЕИСТОВЫЯ РЬЧИ 



ыа что не нужно. Совеешь, какъ Эппктетъ, онъ пренебрегаетъ не толь- 
ко богатствомъ, здоровьемъ, почестями — но и близкими, друзьями, 
даже отечествомъ. И, какъ известно, очень хорошо доказываетъ, что 
все это - — не блага, что все это призрачно и что только безум1е лю- 
дей могло принять призрачное бьгпе за реальность. 

И еще любопытная аргументация плотиновской этики, тоже такъ 
близкая къ аргументанцш стопковъ — Эппктета, Марка Авре.пя и 
более ранних!.. Плотпнъ безъ колебашя нринимаетъ положение, что 
целое больше своихъ частей и отсюда двлаетъ выводъ, что, если мы 
хотимъ постпчь жизнь, мы должны глядеть на м1ръ въ его ЦБЛОМЪ, и 
не считаться съ судьбами отд'вльныхъ шцивидуумовъ. И тогда то, 
что кажется ненужнымъ или дурнымъ выйдетъ и нужнымъ и хоро- 
шпмъ. Какъ на картине нужны не только свътлыя или ярыя краски, 
но тоже и темныя пли, какъ въ пьесе нужны не только добродетель- 
ные и прекрасные герои, но тоже и ничтожные и смешные. Эта из- 
любленная аргументащя стопковъ цбликомъ воспринята Плотпномъ 
и занпмаетъ въ его «систем*» центральное положеше. Судьбы отдъль- 
ныхъ людей не тревожать его или, лучше сказать, по его «ученш» 
никого тревожить не должны. Шелъ торжественный хоръ къ храму 
и по пути раздавн.тъ черепаху, которая была слишкомъ недогадлива 
и тяжела на подъемъ, чтобъ во время свернуть въ сторону — есть о 
чемъ тутъ безпокоиться? II если бы то была не черепаха, а чело- 
въкъ, скажемъ библейскШ 1овъ, то разве было бы больше «основашя» 
для безпокойства? Тутъ даже нътъ, не можетъ быть вопроса. Наши 
вопрошашя должны быть направлены въ иную совсъмъ сторону. Мы 
должны глядеть не на отдельные случаи, а на общее, на целое. Тогда 
мы добьемся того, что всего нужней, тогда мы добудемъ волшебный 
жезлъ Меркурия и будемъ творить чудеса — будемъ превращать и 
бедность, и изгнаше, и болезни, и даже самое смерть въ добро. Тогда 
этика станетъ на место онтологш и можно будетъ забыть объ 1овт> и 
его «непстовыхъ» ръчахъ. 

VI 

Теперь, думаю, будетъ уместно вспомнить Паскаля и его раз- 
мышлешя объ Эпиктетъ. Эпиктетъ былъ любимъйшпмъ философомъ 
Паскаля. Онъ цбни.ть въ немъ человека, который лучше другихъ по- 
нималъ идею долга. Посколько Эпиктетъ проповъдывалъ покорность 
судьбъ, готовность безропотно принимать отъ боговъ трудности жиз- 
ни, Паскаль былъ всецело съ нимъ. Но все же что то отталкивало 
Паскаля отъ Эппктета. И это «что-то» онъ назвалъ очень сильными 
словами: зирегЬе (йаЬоИфье. Нужно думать, что дьявольскую гор- 
дыню Паскаль усмотре.тъ въ техъ словахъ, который я привелъ выше. 
Эпиктету казалось, что онъ — самый скромный человекъ, и что его 
даръ творить чудеса не только не находится въ противоре1чп съ его 
общпмъ учешемъ о нашихъ обязанностяхъ предъ богами, но, наобо- 
ротъ, логически пли естественно выростаетъ пзъ его учешя. Обязан- 
ность, основная обязанность наша — жить «сообразно съ природой» 



Л. ШЕСТОВЪ 



п, разумеется, тотъ, кто живетъ сообразно съ природой, добпвается 
наиболынпхъ результатовъ. Тому-же, на первый взглядъ, учп.тъ и 
Плотинъ. II у Плотина чудо последнего единешя съ богомъ было воз- 
можно только для тт.хъ, кто путемъ катарсиса, т. е. безупречнаго ис- 
полнения высшаго долга, прпводилъ свою душу въ такое состоите, 
при которомъ сами собой падали преграды, отделяющая его отъ 
горняго мара. Чтобъ достичь созерцашя того, что прекраснее всего, 
душа наша сама должна прежде стать прекрасной. II, совсвмъ, какъ 
у СТОИКОВЪ, ПДОШНОВСКНЙ у.у!)у.с,11.; состоялъ въ освобожденш отъ 
власти «тела». При чемъ — подчеркиваю это сейчасъ, ибо эта пмт>- 
етъ решающее значеше — Плотинъ свое чудо последняго свобож- 
дешя и единешя съ богомъ — умелъ воспеть несравненно лучше, 
чемъ Энпктетъ свой жезлъ Мерку р1я. Но — и тотъ, и другой иска- 
ли чуда. II споеобъ исканы былъ у нихъ одинъ и тотъ-же: оба были 
убеждены, что только преодолевъ те очевидности, который внуше- 
ны намъ чувственнымъ м1ромъ, мы обретемъ последнюю свободу, 
свободу творчества изъ ничего, которая называется у Эпиктета 
добромь. а у Плотина единетемъ съ богомъ. 

Паскаль Плотина не зналъ, но я думаю, что, если бы зналъ 
его, то, вероятно, тоже вспомнилъ бы о «ирегЬе <НаЪоНсгие. И 
остался бы при своемъ, даже въ томъ случае, еслп бы его ученые 
друзья изъ Рог! Коуа1 указали ему, что самъ бл. Августтшъ не 
могъ противиться чарамъ последпяго великаго греческаго филосо- 
фа, п что идеями Плотина, напоены творешя величайшихъ отцовъ 
церкви и несравнеиныхъ мпстиковъ средневековья. Онъ бы — хоть 
это покажется страннымъ на первый взглядъ — съ ужасомъ и не- 
годовашемъ восклпкнулъ, что тутъ чувствуется несомненное еп- 
сЪагйетеп! ет. а83оир158етеп1 вигпа1иге1. Иными словами, что 
стремлеше преодолеть самоочевидностп у стоиковъ, и у неопла- 
тониковъ, и у поддавшихся в.пянш греческихъ философовъ отцовъ 
церкви и мпстиковъ, благодаря сверхъестественному вмешатель- 
ству, превратилось въ свою нротивуположпость. Эпиктетъ, вообра- 
зивши, что онъ овладелъ волшебнымъ жезломъ Меркур1я и Плотинъ, 
который думалъ, что вырвавшись изъ оковъ гвла, онъ взлетнтъ къ 
небесамъ и прюбщптся божественной сущности, стали жертвами 
своей гордыни. Они захотели уподобиться Богу — творить изъ ни- 
чего. Они и творили изъ ничего и думали, что могутъ свое творчест- 
во приравнять, даже поставить выше творчества Бога... Какъ могла 
такая безумная мысль придти въ голову людямъ — да еще такимъ 
людямъ, какъ Эпиктетъ или Плотинъ? Не ясно-ли, что тутъ замеша- 
на сверхъестественная сила? И не ясно-лп тоже, что во всемъ этомъ 
насъ должны интересовать не столько необыкновенный «достиже- 
ния» Эпиктета и Плотина, сколько та неведомая и невидимая сверхъ- 
естественная сила, которая обрекла на безплодность величайшая 
усилия величайшихъ людей. Эпиктетъ и Плотинъ торжествуютъ, имъ 
кажется, что, наконеиъ, они справились съ завълцанной имъ Сокра- 
томъ тревогой. Что можно уже не тревожится, не искать, а — петь 
и учить. Плотинъ даже, какъ будто забылъ, что ему пришлось от- 



ПЕПСТОВЫЯ р-бчи 



речься отъ разума и надеется, что ему удастся, прп посредств* все 
того-же разума, превратить ниспосланный ему мгновенная видъ- 
шя во всеобнця и необходпмыя, всъмъ всегда доступный суждешя... 
Или, быть можетъ, онъ на то никогда не разсчитывалъ — это толь- 
ко его ученики такъ разсчитывали, ибо только при такомъ условш 
они могли у него чему нибудь научиться? Порфирш — а за нимъ 
вст;, кто изучалъ Плотина по изданпымъ Порфиргемъ его сочине- 
шямъ — это они искали и находили у Плотина всеобщая и необхо- 
димый суждешя. А Плотинъ — мы номнимъ, что Плотинъ, по сви- 
детельству самого Порфир1я, ни разу не перечень того, что онъ на- 
писалъ. Онъ чуялъ, что, если перечтетъ, если повторить то, что разъ 
сказалъ, то его «истина» станетъ «еуждешемъ» — а всякое сужде- 
ние есть то, что истину убпваетъ. И онъ могъ бы снять съ себя от- 
ветственность за то, что его ученики плп «исторхя» сделала съ его 
- постнжешями. Онъ хогблъ вырваться изъ власти эллинскихъ идей, 
продиктованныхъ разумомъ, вив котораго древнш мгръ не видт>лъ 
спасешя. Онъ. мы помнимъ, зналъ что виогц/ч п «уос есть — 
множественность или выражаясь болт.е современными и потому по- 
нятнымп словами Целлера — онъ потерялъ безусловное довъ^е къ 
разуму. Онъ вн.тЬлъ, что разуму дана власть разрушить м1ръ, что 
разумъ можетъ «доказать» иллюзорность и призрачность существу- 
ющаго, но что творить пзъ ничего разуму не дано, ибо тотъ же ра- 
зумъ им1>етъ надъ собой непреоборимый для пего законъ: ех шЫ1о 
шЫ1 Ш. И, стало быть, Плотину въ его борьбе съ самоочевпдно- 
стямн следовало бы направлять свои удары не туда, куда онъ на- 
правлялъ. Онъ правъ, безконечно правъ былъ, утверждая, что, чело- 
въчесшя души находятся въ состоянш сна. II тоже былъ правъ, ког- 
да такъ безумно стремился къ пробуждешю. Жившая въ его душТ. 
непрекращающаяся тревога и сейчасъ слышна намъ сквозь вдох- 
новенный строки его сочпнепш. Но Плотинъ, какъ и Эппктетъ, какъ 
и всв философы — поскольку имъ приходится говорить съ людьми, 
принуждены исходить изъ предположешя, что здт>сь, на земле, все 
и начинается, все и кончается. II тревога есть только начало — на- 
чало, которое должно на нашпхъ глазахъ привести къ какому нп- 
будь концу. Ведь и это — основной принципъ разума: все. что 
шгветъ начало, имт>етъ и конецъ, какъ и ех шгп1о пШП Ш или цъ- 
лое всегда больше части своей. Это все самоочевидности, отрицать 
которыя н'Ьтъ никакой возможности. II тоже самоочевидно, — что 
къ невозможному стремиться пельзя. Наконецъ, еще одна самооче- 
видность, здесь для насъ особенно существенная: философш обя- 
зана учить людей, иначе она не можетъ оправдать своего существо- 
вания. Въдь такъ п Сократъ думалъ. Онъ наяывалъ себя оводомъ, т. 
е. утверждалъ какъ будто, что его дъло — только жалить людей, ина- 
че говоря передавать имъ свою неизбывную тревогу. Но и Сократъ 
не могъ ограничиться этой ролью. II надъ нимъ тяготели самооче- 
видный истипы, на которыя онъ не осмеливался поднимать руку. 
Онъ жалилъ, онъ будилъ людей — но онъ же об'вщалъ людямъ и па- 
тину, т. е. новый М1ръ, въ которомъ нпкто не будетъ спать, а всв бу- 



Л. ШЕСТОВЪ 



дутъ бодрствовать — иначе говоря онъ обещалъ розворожить отъ 
чаръ старый ьаръ. Ведь вто не Эпиктетъ впервые провозгласил!, 
что ему дана власть превращать страшное и безобразное въ доброе 
н прекрасное. Это все тоть же Сократъ, котораго соблазнилъ дель- 
фшскш богь, признавши его мудр'Ьйшимъ пзъ людей, былъ первымъ 
философомъ, возмечтавшимъ о своемъ всемогуществе. Сократа со- 
блазнилъ Аполлонъ, Сократъ же соблазнилъ последующая покол'Ь- 
шя эминскихъ философовъ. В^дь это Сократъ, какъ свид г Ьтельству- 
въ своей «Аполлогш» Платонъ, заявилъ въ защитительной речи, что, 
вопреки очевидности, хорошему человеку никто не можетъ причи- 
нить зла. Сократъ же требовалъ, чтобъ это его утверждеше было 
признано разумнымъ, т. е. всеобщимъ и необходимымъ — более 
очевиднымъ, ч'Ьмъ повседневный опытъ, который, выражаясь язы- 
комъ Спинозы, доказываетъ, что удачи и неудачи равно выпадаютъ 
на долю благочестивыхъ и неблагочестивыхъ. Эпиктетъ въ своей 
вдохновенной фразе только вдохнулъ новую жизнь въ старую Со- 
кратовскую мысль. II Плотпнъ, когда ему нужно было учить людей, 
искалъ истину у Сократа: въ третьей эннеадт> (П. 6.) онъ букваль- 
но повторяетъ приведенный только что слова Сократа, 

VII 

Теперь для насъ пршбретаетъ новый смыслъ плотиновское ут- 
верждеше: посколько душа въ теле, она спить глубокпмъ сномъ. 
Плотпнъ чувствовалъ, что нужно отъ чего то проснуться, преодолеть 
катя то самоочевидности, какъ чувствовали его велите предшест- 
венники — Эппктетъ, Платонъ, Сократъ. Нужно найти чародея, за- 
ворожившаго человт>чесшя души. Где онъ? Какъ бороться съ нимъ? 
Казалось бы, что нужно начать борьбу съ логосомъ, освободиться 
отъ властвующпхъ надъ людьми идей, что тотъ «сонъ души», кото- 
рый грозптъ переходомъ къ небытш и есть наше довт.р1е къ само- 
очевпднымъ истпнамъ. Но древняя философ1я — и Плотпнъ тутъ 
не составляете исключешя — иногда не решалась на открытую 
борьбу съ самоочевпдностями. Новая фплософгя, до сихъ поръ жи- 
вущая заветами оллпновъ — даже въ лице тёхъ ея представителей, 
которые, какъ Плотинъ, не пмшотъ уже безусловнаго довт>р1Я къ ра- 
зуму, проявляетъ ту-же нерешительность. Ибо бороться съ само- 
очевидностями — не значитъ ли заранее обречь себя на неудачу? 

Я только что привелъ слова Спинозы: повседневный опытъ 
доказываетъ намъ, что удачи и неудачи равно выпадаютъ на долю 
и благочестивыхъ и нечестивыхъ. Можно возразить что либо на это? 
Это объективная истина, которую люди знаютъ уже много тысяче- 
.тбтш. Но можно принять ее? Мы тоже только что слышали отъ Со- 
крата, что хорошему человеку нпкто пе можетъ сделать зла. Какъ 
примирить эти два'противуположныхъ утверждетя? Рядомъ жить 
въ нашемъ м1ре, где закокъ противореч1я всевластенъ, оне не мо- 
гутъ. Либо истина повседневнаго опыта пожретъ истину Сократа, 
либо сама ею будетъ пожрана, И наряду съ этой системой еще це- 



НЕИСТОВЫЙ Р-КЧИ 



лый рядъ поддержи кающихъ ее истпнъ, отъ которыхъ н г Ьтъ п не мо- 
жетъ быть сиасешя ни во сне, ни на яву. Проснуться отъ этихъ ис- 
тпнъ — нельзя. Онъ' пропитали все наше бытте: и одушевленный 
и неодушевленный »пръ въ ихъ власти. Что же д4лать? Какъ при- 
нять непр1емлемое, преодолеть непреодолимое? Отвить быль одинъ 

— подсказанный Сократомъ циникамъ и возведенный въ теорш 
стопками : непреодолимое, неизбежное должно такъ, или 
иначе быть признано щнемлемымъ. Или, какъ выразился Эпиктетъ, 
дайте ми* что угодно — я все превращу въ добро. Философъ пре- 
вращается, долженъ превратиться въ чудотворца. Основной частью 
философгя не только, у стоиковъ, какъ принято думать, но во всехъ 
спстемахъ, какъ древности, такъ и новаго времени становится эти- 
ка, которая питаетъ собою все — даже онтолопю. Что такое этика? 
После всего сказаннаго выше едва-ли кто станетъ возражать, что 
этика есть, была и, очевидно, всегда будетъ искусствомъ творпть 
е&тествепмыл чудеса. Именно — естественный, т. е. согласныя съ 
разумомъ и нодчинивппяся необходимости, усмотренной разумомъ 
во вселенной. Прочтите Д1атрпбы Эппктета — вы убедитесь въ этомъ, 
прочтите эннеады Плотина — вы убедитесь въ томъ-же. И тогда 
вы поймете, почему Паскаль говорить о зирегЬе <ИаЬоИдие Эппк- 
тета и почувствуете удельный весь его восклпцашя: «Богъ Авра- 
ама, Исаака и Якова — а не Богъ философовъ». Ведь и Паскаль 
нскалъ чуда — но «естественное чудо» возбуждало въ немъ все не- 
годоваше, на которое онъ былъ способенъ. II не потому, что онъ ис- 
пугался «противореч1я» заключающаго въ такомъ словосочетании. 
Эпиктету точно казалось, что противореч1е невыносимо для чело- 
веческой ДУШИ (ггата 8г ^\)угц Улг/пяг уйаа Ьшркркчпоа -глс у.я/т — 

— II. 26), но Паскаль зналъ, что на свете есть вещи, много более 
нестерпимый для насъ, чемъ протнворечтя — внутреншя или внеш- 
няя. И тоже зналъ онъ, конечно, что чудо сверхестественное 

— не менее противоречивое понят1е, чемъ чудо естественное. И, 
если онъ отвергъ чудеса философш и предпочелъ имъ чудеса Вп- 
блш, то у него, нужно полагать, было на то основате. Или, быть мо- 
жетъ, онъ сд4лалъ спой выборъ произвольно, не имея на то ника- 
кого опыта? «Вдругъ» открылось ему, что иной разъ отсутстьче осно- 
вашя, какъ великолепно выразился Бергеонъ, лучше всякого осно- 
вавдя? II тогда тоже внезапно «прозре.чъ». убедился, что все наши 
основашя, все наши очевидности только авзоиргззетеп! е1 еп- 
еЬап1етеп1 8игпа!иге1? 

Тутъ, повндпмому, и кроется принципиальная протпвуполож- 
ность между Паска лемъ и традищонной философ1ей, протпвуполож- 
ность, которую даже и самому Паскалю въ дошедшихъ до насъ реп- 
аёез не удалось выявить съ достаточной остротой. Когда то Лилль 
сказалъ. что если бы каждый разъ, когда мы беремъ два предмета 
и прибавляемъ къ ннмъ еще два, какое нибудь существо подсовы- 
вало бы намъ еще одинъ предметъ, мы были бы убеждены, что 
2x2=5. И, ведь, Мплль правъ или, верп1;е сказать, протнвъ сво- 
ей воли высказалъ глубочайшую мысль. Сплошь п рядомъ, когда мы 



Л. ШЕСТОВЪ 



беремъ два предмета п прпоавляемъ къ пимъ еще два, выходить 
пять: пятый кто-то подсовываетъ. Но люди «подсовывателя» не за- 
м'Ьчаютъ, и только «заключаготъ», что въ пзвт>стныхъ случаяхъ 
2x2=5. Въ новМшее время Бергсонъ формулировалъ эту мысль 
такъ, что научное мышлете пзбътаетъ всего «новаго». Каждый 
разъ, когда кто то «подсовываетъ» намъ новое, мы стараемся «объ- 
яснить» его, т. е. сделать видъ, что ничего новаго не произошли. 
Ибо, по ученш разума, исходящаго изъ самоочевидностей или, чти 
то-же, изъ идеи естественной необходимости, всякое «новое» — есть 
дерзновеше, есть недолжное, есть ему, разуму, противное или ир- 
ращональное. А стало быть — ничего новаго нъть, такъ какъ нтш. 
того, чего быть не можетъ. 

Почему такъ происходить? Почему люди такъ боятся новаго, 
какъ будто бы оно было тьмъ страшнымъ «ничто», о которомъ гово- 
рилъ Плотинъ? Ответь, кажется, возможенъ только одинъ. Возмож- 
ность «новаго» вырываетъ изъ рукъ человека волшебный жезлъ 
Меркур1я, который давалъ ему воображаемую силу творить есте- 
ственныя чудеса. Новое — значить совершенно неожиданное, не- 
предвиденное и нещ)едвпдимое ; новое — это такое, что непохоже 
ни на что, до сихъ поръ бывшее и, конечно, не подчиняющееся че- 
ловеку и тому волшебному жезлу, о которомъ мечталъ Эпиктетъ. Но, 
ведь все «старое», т. е. уже известное людямъ, тоже было когда-то 
«новымъ», т. е. тоже когда то появилось на свъ'тъ, не нспросивъ со- 
глас1я человека п не ожидая мановешя его жезла! Стало быть ста- 
рое новое, какъ и новое повое когда то «дерзновенно» появилось на 
свт,тъ, не заручившись разрт>шешемъ разума и держателей разума, 
людей. Какъ съ нимъ быть съ этпмъ прежде появившимся новымъ? 
Если признать старое новое нужно будетъ признать и новое новое? 
Разумъ, вт>дь не согласится стать въ противоречие съ еамимъ собой, 
разумъ, ведь, ни за что не откажется отъ последовательности ! 

VIII 

Изъ сказаннаго выше ясно, что въ этике и теодицее Плотина 
нЬть ничего оригинальнаго и значительнаго. И все же «историчес- 
кое» значете Плотина держалось на его этике и теодицее. И сре- 
дневековье и новое время — вплоть до нашихъ дней — упивалось 
и продолжаетъ упиваться переданными ему черезъ Плотпна идеями 
стонковъ. Возьмете-ли вы бл. Августина, мейстера Зкгарта, Спино- 
зу, Лейбница, Гегеля или даже кого-либо изъ ныне живущихъ фи- 
лософовъ, у всехъ вы найдете более или менее ясно выраженное 
убеждеше, что, т. е. сверхъестественный чудеса невозможны, то 
нужпо удовольствоваться чудесами естественными. Конечно, ни- 
где эта мысль такъ не формулируется. Обычно, доказательства о 
невозможности чуда сверхъестественнаго вовсе п не связываются 
съ утверждетями, что нужно довольствоваться чудесами естествен- 
нымп. Даже у стоиковъ приведенное выше изречете о жезле Мер- 
ур1я является въ своемъ родв единственнымъ. Теория познатя, т. 



НЕПСТОВЫЯ Р-ЕЧН 



е. учете объ объективной истине, разрабатывается обычно совер- 
шенно независимо отъ этики и теодицеи, который имт>ютъ своимъ 
задашемъ оправдаше М1ра и творца. Но не даромъ столько говорить 
о «единств*» философскаго М1росозерцашя. Этика всегда была не- 
разрывно связана съ теор1ей нозпашя, теор1ей познаши обусловли- 
валась и изъ нея вытекала. Когда теоргя познашя выставляла свой 
прпнципъ естественной необходимости, или невозможности чудес- 
наго, этик* и теодицее ничего другого не оставалось, какъ предло- 
жить взам'Ьнъ невозможныхъ сверхъестественныхъ чудесъ свои воз- 
можный чудеса, естественный. Самоочевидность устанавливала, что 
Сократа, лучшаго изъ людей, по признанно Платона, «мудрвйшаго 
изъ людей» по признанно дельфшскаго бога, погубили два бездель- 
ника — Анитъ и Мелитъ. Изменить это люди не умт,югь, ибо по 
свидетельству разума, однажды бывшее нельзя сделать небывшимъ. 
Разумъ, одинъ разумъ, ведь, знаетъ, что возможно и что невозмож- 
но. И знаетъ, что нужно стремиться къ возможному и не добиваться 
невозможнаго. Этике ничего больше не остается, какъ, принявши 
отъ разума готовую действительность, объявить, что эта действи- 
тельность не существуетъ, что она даже не действительность, а при- 
зракъ и что настоящая действительность эта не та, которая дана 
человеку, а та, которая самимъ человекомъ творится. Ибо, какъ 
учили стоики, для насъ ценно только то, что въ нашей власти, все 
же, что не въ нашей власти, для насъ безразлично, стало быть какъ 
бы не существуетъ или даже просто не существуетъ. 

Остановимся на минуту и спросимъ себя опять: какъ удалось 
этике захватить права онтологш? Иначе: какъ творить она свои 
естественный чудеса? Въ чемъ тайна жезла Меркур1я? Ведь это не 
такая тайна, которая не можетъ стать явной; чудеса стоиковъ — 
чудеса естественный и тайны ихъ не боятся дня и света. И точно, 
у стоиковъ нетъ ничего такого, что приходилось бы скрывать отъ 
непосвященныхъ. Даже Плотинъ,, который знаетъ, что тайна никог- 
да не становится истиной, доступной всегда для всехъ, даже Пло- 
тинъ въ своей этике и теодицее такъ же ясень и откровененъ, какъ 
и стоичесше мудрецы. Чтобъ творить чудеса, учитъ онъ, нужно толь- 
ко отвергнуть тело. И не только собственное тело — но и весь те- 
лесный М1ръ. М1ръ те.тъ людямъ не подвластенъ. Мы не можемъ сде- 
лать такъ, чтобъ одинъ Сократъ былъ сильнее, чемъ Анитъ и Ме- 
литъ, со стоявшими за ними аеинянами. Не можемъ тоже превра- 
щать слепыхъ въ зрячихъ, глухимъ даровать слухъ, побежденпыхъ 
делать победителями, воскрешать умершихъ и т. д.. Но мы можемъ, 
такъ учили стоики, сказать себе: намъ все равно, что быть слепы- 
ми, что зрячими, что быть победителями, что быть побежденными, 
намъ все равно — жить или умереть. Все это насъ не касается — а 
нашихъ тъмъ. Даже, если и отечество погибнетъ — мы можемъ ска- 
зать: намъ все равно. Все, что происходить въ телесномъ, чувствен- 
номъ м1ре — для насъ безразлично. Душа человеческая призвана 
не къ тому, чтобы повиноваться, а къ тому, чтобы повелевать. Добро 
— автономно, самозаконно. Добро добываетъ своп принципы не изъ 



Л. ШЕСТОВЪ 



внйшняго м1ра — оно подчиняешь м1ръ своимъ прпнцппамъ. Всв 

ВПечаТЛЪШЯ ИЗВН'Ь — ТОЛЬКО ВЕСТНИКИ (Йу/Ш.о;), они доносятъ 

о томъ, что происходить, душа же — царь, (0««Ш;) ей дано вер- 
ховное право распоряжаться всеми. А разъ такъ, разъ право вязать 
и решать принадлежишь душ* — кого и чего бояться ей? Ничто во 
всей вселенной не страшно для того, чья душа отвернулась отъ гб- 
леснаго М1ра. 

И для стоиковъ, и для Плотина было самоочевидно, что бороть- 
ся съ «естественной необходимостью», которая породила М1ръ — без- 
плодно. Необходимость нужно принять и покориться ей. Бороться 
можно только еъ человт.чеекпмъ Я, съ нашими оценками того, что 
намъ дано. Мы ропщемъ, негодуемъ, радуемся, плачемъ, торжест- 
вуем^ прпходпмъ въ отчаяше, над-вемся и т.д. въ зависимости отъ 
того, посылаетъ ли намъ судьба удачи или неудачи. Всвмъ кажется, 
что это такъ и быть должно, что этого нельзя и не нужно изменить. 
Но какъ разъ это и можно и должно изменить. «Стоить только» то, 
что люди пДшятъ и чего боятся отнести къ области безразличнаго 
и мы пзъ рабовъ превращаемся въ царей, пзъ людей — въ боговъ. 
Свободное существо — царь, богъ: ни отъ кого ничего не прини- 
маешь и не ждетъ. Ему не страшны ни бедность, ни болъзни, ни из- 
гнаше, ни даже смерть. Раздавили черепаху, отравили Сократа, раз- 
рушили отечество — все это такъ и быть должно, все это мудреца не 
касается и не тревожить его. Волшебный жезлъ Меркур1я творишь 
свои естественный чудеса и разумный человъкъ презираешь неисто- 
вый рт>чи библейскаго 1ова, вообразившаго, что его скорбь можешь 
на какихъ то сверхъестественныхъ въсахъ оказаться тяже.тве, ч г бмъ 
песокь морской. \Уа§ ллагкНсЬ 181 — 1з1 уегпйШ§. 

Все время я говорю о Плотине наряду съ Эпиктетомъ, какъ 
будто бы отожествляю стоицизмъ съ неоплатонпзмомъ. И я думаю, 
что это давно уже нужно было сделать: не отожествлять, конечно, 
а сблизить въ гораздо большей степени, Ч'Вмъ это было до сихъ поръ 
принято. «Учете» стоиковъ и неоплатонпковъ несомненно вырасти 
изъ общаго корня. Философия всегда была борьбой и преодол'Ъшемъ 
самоочевпдностей. Но, каждый разъ, когда философу приходилось 
выбирать между самоочевидноостями, который нужно преодолеть и 
самоочевидностямп. который можно принять, сказывалась основная 
черта нашей природы — наше неодвт>р1е къ творческимъ силамъ, 
т. е. къ возможности поваго и необычнаго во вселенной. Вошь поче- 
му истина «откровенная» всегда враждовала съ истиной «научной». 
И Богъ, какъ учплъ св. бома, не можешь сделать что либо, что не 
согласно съ принципами человъческаго разума. Ех шЫ1о шЫ1 Ш, 
все что есть, всегда было и къ тому, что было уже никогда ничего не 
прибавится. Чудеса, стало быть, возможны только естественный и 
самъ Богъ, какъ превосходно доказалъ въ своемъ теолого-полити- 
ческомъ трактат* Спиноза, долженъ быть только естестпеннымъ чу- 
домъ, сотвореннымъ людьми. Но, такъ какъ люди могуть творить 
только «идеальный» сущности, только принципы, только начала — 
то и Богъ, котораго сотворили люди, долженъ быть чисто идеальной 



НЕИСТОВЫЯ РЕЧИ 



сущностью. Надъ ьпромъ реальностей человЪкъ не воленъ, онъ не 
можетъ создать не только ни одного живого существа, ему не дано 
вызвать къ быттю и неодушевленный предмета, даже почти призрач- 
ный атомъ. Значитъ, и Богъ ничего создать не можетъ: вгёръ суще- 
ствуетъ самъ по себя, сществуетъ извечно, въ силу все той же «есте- 
ственной необходимости». Да и существу етъ-лп онъ вообще? Не есть 
ли онъ только обманъ, навождеше, отъ котораго мы должны стремить- 
ся во что бы то пи стало освободиться? Библейское сказаше о томъ, 
что Богъ сотворилъ м1ръ изъ ничего для нашего разума совершенно 
не пр1емлемо, оно оскорбляете его въ самой его сущности. Это исти- 
на теологическая, предъ которой истина научная ех шЬПо шЫ1 
Ш ни за что не согласится склонить свою гордую главу. И такъ 
какъ законъ протпвортипя въ свой чередъ ни за что не отречется отъ 
себя, то, стало быть, этимъ двумъ истпнамъ рано или поздао неиз- 
бежно было вступить между собой въ пос.тъднШ и страшный бой. 

Такъ оно и случилось. Въ новейшее время, какъ известно, пол- 
ную победу одержала истина научная. Изъ всвхъ «доказательства 
бьтя Божгя сохранило силу только одно — доказательство онтоло- 
гическое и сохранило именно потому, что оно находится въ пол- 
номъ согласш съ самоочевпдностямп разума, т. е. что въ немъ эти- 
ка ц'Ьликомъ вытйспнла онтолопю. Богъ есть всесовершеннъйшее 
существо, а идея совершенства, ведь, ц'Ьликомъ определяется разу- 
момъ и, стало быть, можно впередъ быть твердо ув'Ьреннымъ, что въ 
ней мы не найдемъ элемептовъ, для разума непрхемлемыхъ. Даже 
предпкатъ «реальность», всегда доставлявшш разуму наибольше 
всего хлопотъ въ этомъ доказательстве настолько обезвреженъ или, 
какъ предпочитаютъ въ такихъ случаяхъ говорить умные люди, на 
столько «преображенъ», что онъ уже не враждуетъ и не соперпича- 
етъ съ предпкатомъ «идеальность». Гегель могъ со спокойной со- 
вестью защищать онтологическое доказательство бьтя Бож1я. Онъ 
зналъ, что его логосъ при этомъ нисколько не пострадаетъ и что вер- 
ховныя права разума не только не понесутъ ущерба, но будутъ еще 
лишнШ разъ подтверждены и жезлъ Меркур1я останется въ его ру- 
кахъ. У Бога будетъ отнята возможность творить сверхъестествен- 
ный чудеса, но человекъ темъ более сохранптъ свою власть творить 
естественный чудеса, которыми похвалялся Эпиктетъ. 

IX 

И все же истор1я философы, которая хочетъ видеть въ с.гЬ- 
довавшихъ одна за другой спстемахъ фплософш преемственную 
связь, жестоко ошибается, полагая, что наша современность не толь- 
ко усвоила все, что добыли древте, но еще ушла далеко впередъ. 
Гегель изучалъ Плотина, Гегель преклонялся предъ Плотиномъ, по, 
очевидно тайна Плотина, его якпвпй еург,уор<п$ (истинное пробужде- 
ние — III, 6. 6) Гегелю не открылась. Не открылась она, повиди- 
мому, и новейшимъ его комментаторамъ ■ — какъ Гартману съ его 
школой, такъ и другпмъ. И не открылась, надо думать, именно по- 



тому, что они такъ добросовестно изучали его. Плотина, который до 
50 л4тъ ничего не писалъ, а наиисаннаго поел!', пятидесяти летъ 
не перечитывалъ, нельзя изучать. II еще меньше можно включать 
его въ цепь историческая) развиття. Насъ не должно соблазнять то 
обстоятельство, что самъ Плотинъ, воспринявъ въ свою «систему» 
все элементы существовавшей до него эллинской философш, этимъ 
какъ бы подвелъ итоги тысячелетней работе духа Эллады. Онъ это 
едьлалъ, онъ «послулшлъ исторш», какъ служить исторш всякШ 
жпвущш на земле человЬкъ. Но, если мы хотпмъ постичь истинную 
задачу философа, то мы прежде всего должны вырвать его изъ твхъ 
жсторическнхъ рамокъ и усдовШ, въ которыя его вставила каприз- 
ная случайность бьшя. Или, во всякомъ разв, въ этихъ услов1яхъ 
научиться видеть если не помеху его творчеству, то не больше чвмъ 
одинъ изъ многочпеленныхъ чисто внвшнихъ предлоговъ для раз- 
мышлешя. 

Такъ, по поводу Плотина, охотпо и много говорить о трудно- 
стяхъ политической жизни въ его эпоху. Римсые императоры про- 
извольно сменялись и, добившись власти, сами сажали на пресшлъ 
тотъ отвратительный ироизволъ, благодаря которому имъ удалось 
добиться власти. Этимъ охотно и просто объясняется стремлеше 
Плотина бежать изъ нашего М1ра. Кажется вполне «естественнымъ», 
что живи Плотинъ въ другую эпоху, онъ бы иначе думалъ и говорплъ. 
Но опять скажу: такого рода «объяснешя» пмьтотъ своимъ назна- 
чепк'мъ скрывать отъ насъ пстину. Если бы Плотинъ жилъ въ сред- 
ние века, въ эпоху Перпкла или при Людовике XIV, онъ говорилъ 
бы на другомъ языке, но то-же, что говорилъ въ своихъ эннеадахъ. 
Ведь тотъ «ироизволъ» и та звериная жестокость; которыя въ III 
век!; по Р. X. сидели на рпмекомъ троне — разве ихъ не было въ 
друпя эпохи'.' Разве блескъ века Елизаветы АнглШской или царя 
-солнца затмилъ бы настолько взоръ Плотина, чтобъ онъ уверовалъ 
въ благополучие человеческаго существования? Порфирш памъ раз- 
сказалъ, что Плотинъ стыдился своего тела, — неужели можно ду- 
мать, что живи онъ въ эпоху, когда произволъ облачался въ види- 
мость справедливости и твердой законности, ему бы зависимость 
отъ тела казалась менье постыдной У II онъ не стремился бы всеми 
силами тому, чтобы г*« уг/Ь уууч й-ш пи ггирковс, чтобъ душа его 
была вне тела? Пли не прославлялъ бы а^ш той Втатт (безстраппе 
передъ смертью), какъ высшую добродетель ий^и'и (мужество)? И не 
видг.лъ бы свой философскш идеалъ въ возможности взлететь надъ 
знашемъ Ц-^Ы), потому что знан1е — есть логосъ, а логосъ — есть 
множественность? А разъ такъ, значить и при Елизавете, п при Людо- 
вике XI V, и когда хотите забота и философскш пафосъ Плотина своди- 
лись бы къ тому, чтобъ бежать, бежать безъ оглядки изъ того царства 
самоочевидностей, въ которомъ на престоле епдятъ не императоры од- 
нодневки, — какъ бы они не назывались, а то «вечное», безплотное, 
идеальное начало, которое съ незапамятныхъ временъ называется 
«естественной необходимостью» (уют** &»лухц). Вотъ съ этой то 
естественной необходимостью и съ сопутствующими ей самоочевид- 



ПЕПСТОВЫЯ РЪЧН 



ностямп и боролся Илотинъ. О нпхъ онъ и говорилъ, что, пока ду- 
ша въ гблт>, она спптъ непробуднымъ сномъ. 

Въ этомъ можетъ убедиться всякгй, кто съ должнымъ интере- 
сокь читалъ девятую кнпгу второй эннеады, въ которой Плотннъ по- 
двмизируетъ съ гностиками. Еще задолго до Плотина — подъ ВЛ1Я- 
шемъ Платона, и еще более подъ вл1яшемъ циннковъ и стопковъ, 
въ древпемъ М1ръ' назревало убеждеше, что «тело» есть источникъ 
зла на земле. Плотинъ, повидпмому, первый изъ языческпхъ фплоео- 
Фовъ, нрииялъ это убеждеше целпкомъ, безъ вгякпхъ оговорокъ и пе- 
редал!, его отъ себя средневековью, какъ нрпнщшъ, пе подлежащей нп 
сомнение-, ни пересмотру. Есть все основашя думать, что этотъ прпн- 
ципъ являлся условгемъ возможности прояпкновешя христаанства 
въ культурный греко-римскш шръ. ВетхШ Завътъ, какъ известно, 

Начинается СЛОВаИИ — Ь хруу игопю-г» в 9гое ток вЪртюч ии уЬ — 

въ начале Богъ создалъ небо и землю. Но 4-ое Евангел1е начинается 
другими словами: Ь хру% й* в Иуа;. Учете Ветхаго Завета въ такомъ 
вид*, въ какомъ оно излагается въ Кппгъ Быпя было абсолютно пе- 
црюмлемо дли греко-рпмспаго М1ра. II гностики были последователь- 
нее п выдержаннее другихъ хриспанскихъ сектъ первыхъ въковъ на- 
гаей ары. Они рвшптельпо отвергли Ветхш Завътъ. Они отвергли и 
Бога Ветхаго Завета, творца неба п земли. Если мы спросимъ себя, 
что побудило пхъ отречься отъ Ветхаго Завъта, для пасъ станетъ 
ясно, что они исходили изъ того же желашя, которое вдохновляло Пло- 
тина — тч» у-'//-' у.'»у- : ; "'" «" о-ирато? — освободить душу отъ тела. 
Гностики тоже стыдились н боялись «тела» и они были убеждены, что 
все зло въ М1ръ отъ тъла и отсюда выводили, что, если хочешь изба- 
виться отъ зла, нужно избавиться отъ тела. Приведу удивительный 
слова Валентина, сохранившаяся въ сочинешяхъ Клемента Алексан- 
дрШскаго: «отъ начала а- хрхгк) вы безсмертны п дети вечной жиз- 
ни ; вы захотели разделить смерть межъ собой, чтобъ победить ее, пс- 
требить, разрушить, уничтожить въ себе и черезъ себя. Если вы раз- 
рушите мгръ, не давши ему разрушить себя, вы будете господство- 
вать надъ сотвореннымъ и надъ всемъ преходящимъ». Въ этихъ 
словахъ съ редкпмъ своеобраз1емъ п силой выражена уже знакомая 
намъ мысль, давшая жпзнь и содержаше многимъ главамъ плотпнов- 
скихъ эннеадъ. Гностики видятъ источникъ зла въ «М1ре». т. е. въ 
телесной сущности. II утверждаютъ, что люди, по своей природе, 
безсмертны и дети вечной жизни п что лишь по-стольку, по-сколыгу 
они связаны съ г.нешннмъ м1ромъ, они обречены тлвтю и смерти. 
А стало быть — нужно преодолеть м1ръ п разрушить его : тогда вся 
власть будетъ въ человеческпхъ рукахъ п самое страшное — смерть 
— перестанетъ быть страшнымъ. 

Казалось бы. Плотинъ долженъ былъ признать въ гностикахъ 
друзей и союзниковъ. Онъ же — мы только сейчасъ объ этомъ го- 
ворили — училъ, что наша задача освободить душу отъ оковъ те- 
лесности, онъ же проповедывалъ, что нужно бежать изъ видимаго 
мхра. Но, когда онъ уелышалъ свои собственный слова изъ устъ гно- 
стиковъ, онъ пришелъ въ неописуемое негодовате: вся девятая кни- 



Л. ШЕСТОВЪ 



га второй эннеады есть выражеше этого негодовашя. Плотпнъ, слов- 
но онъ самъ никогда не утверждалъ ничего и похожаго на ото, за- 
являетъ, что поносить М1ръ есть величайшее кощунство и еще боль- 
шее кощунство — поносить Творца лира. Въ протпвуположность 
гностикамъ, онъ въ этой книге говоритъ О ВПДНМОМЪ М1р г Б почти тт>- 
ми же вдохновенными словами, какими онъ въ другихъ книгахъ го- 
воритъ о М1ръ умопостигаемомъ. Историки и этой непоследователь- 
ности Плотина нашли, какъ и следовало ожидать, «простое» объ- 
яснете. Въ Плотине сказался эллинъ п эллинское преклонеше 
предъ телесно прекраснымъ. Простое объяснегие! Не даромъ гово- 
рить, что иная простота хуже воровства. А гдт> же «аз1атск1я вл1я- 
Н1я», о которыхъ намъ прежде столько говорили? И разве Плотинъ 
не былъ грекомъ, когда взывалъ: бЪжимъ какъ можно скорей изъ 
этого М1ра? Или когда училъ, что путь къ высшему достижении — 
— м-л- уг-А^ул (оторваться о'гъ всего, извне пришедшаю) ? Пли 
разве Платонъ не былъ грекомъ, когда говорилъ почти то-же? Ясно, 
для того, кто хочетъ видеть, что «простыя» объяснения здесь совер- 
шенно неуместны. Тутъ причины совсЬмъ другого порядка. Пло- 
тинъ, очевидно, не выносилъ логической обработки своихъ мыслей. 
Онъ самъ могъ отрекаться отъ впдпмыхъ, гЬлесныхъ вещей, оиъ 
могъ стремиться прочь изъ М1ра, могъ предпочитать смерть жизни 
и т. д. Но, когда гностики захотели превратить все этп изменяю- 
Щ1яся душевныя состояшя его въ неизменную пстину т. е. во всеоб- 
щая и необходимый суждешя — Плотинъ вышелъ изъ себя. Ведь 
самъ онъ никогда не перечитыиалъ того, что ппсалъ! Каково же бы- 
ло ему, когда онъ вдругъ увидъмъ'и услышалъ, что то, что онъ чув- 
ствовал! н говорилъ только иногда и только для себя, вдругъ, (тоже 
при посредстве жезла Меркур1я!) у гностиковъ было провозгла- 
шено вечной истиной, т. е. темъ, что всегда есть, всегда было и бу- 
детъ и пнымъ быть не можетъ? Да, онъ писалъ, что только забывши 
все и сосредоточившись всецело на самомъ себе, онъ достигалъ той 
свободы, безъ которой для него невозможно было единеше съ Во- 
гомъ. И писалъ, конечно, правду. Временами ему нужна была эта 
великая внутренняя тишина, при которой все, даже «естественная 
необходимость», перестаетъ связывать и давить человека. Но, разве 
отсюда следуетъ, что М1ръ созданъ дурнымъ богомъ и что М1ръ нуж- 
но порочить? И, что должно удовольствоваться темъ созданнымъ 
человеческими руками шромъ пдеальныхъ сущностей, который вос- 
певали гностики и стоики? 1Шръ во зле лежптъ : онъ это го- 
ворилъ, онъ такъ думалъ и писалъ — но опять же такое можно ис- 
пытать, но изъ этого нельзя и не нужно делать «истину». Мы зна- 
емъ, какъ тщательно нзбегалъ Плотпнъ всякпхъ положительных! 
определен^ этой своей высшей сущности, которую онъ, конечно, 
умышленно назвалъ ничего не говорящимъ словомъ «Единое». 

"Гяё/жоЛо;, изирауиво; И Т. Д., ГОВОрПЛЪ ОНЪ Ней. ОнЪ ее И СУЩНОСТЬЮ 

не хотелъ называть, онъ утверждалъ, что она Ыхтю Vо■^ х« -л. тшд- 
Все эти отрицашя и суперпревосходныя степени имели, очевидно, 
одпнъ смыслъ и одно назначение, какъ п плотпновскШ заветъ — «взле- 



неистовый р-Ьчи 



тъть надъ познашемъ»: освободиться — не отъ тъхъ даровъ, которые 
намъ принесли боги, а отъ тъхъ самоочевидностей, которыя привно- 
сятся нашимъ разумомъ (опять таки, въ терминахъ Эпиктета, вол- 
шебнымъ жезломъ Меркургя) и при посредствт> которыхъ разнообраз- 
ный, противоречивый матер1алъ переживанШ превращается въ непо- 
движную, всегда себя равную, а потому, «понятную» идею. Что и гово- 
рить: чтобъ вырваться на свободу, нужно забыть о томъ, что вне тебя. 
Но забыть можно лишь то, что зналъ. И забыть лишь по-стольву, по- 
скольку знаше связываетъ, т. е. по-стольку, по-скольку то, что однаж- 
ды испыталъ, притязаешь на абсолютную власть надъ тобой. Плотпнов- 
ское «забвеше» нужно понимать не въ томъ смысл*, что онъ стремился 
вытравитьпзъ своей души все, что ей дано было испытать. Наоборотъ 
— и объэтомъ свидетельствуешь его несдержанный нападки на гностп- 
ковъ — для Плотина уйти отъ внЪшняго М1ра значило расколдовать его 
отъ чаръ разума, повелевающего человеку въ «естественномъ» ви- 
деть пред-влъ возможпаго. Плотпнъ въ этихъ, устанавливаемыхъ 
разумомъ, «предълахъ» чувствуетъ то-же епсЬагПетеп! е1 азкои- 
ргззетепг, о которыхъ намъ впос.тбдствш разсказывалъ Паскаль. 
И тоже чувствуетъ, что эта завороженность и опдшеше вовсе не есте- 
ственны, а въ высокой степени противоестественны и даже сверхъ- 
естественны. Прочтите хотя бы отрывокъ пзъ шестой книги первой 
эннеады (глава девятая), отрывокъ, который, думаю, можно, не рис- 
куя, (а то — и рискуя: пной разъ приходится рисковать!) потвер- 
гнуться упреку въ произволе, перевести следующими словами До- 
стоевскаго изъ братьевъ Карамазовыхъ: «Вдругъ, круто повернув- 
шись, онъ (Алеша) вышелъ изъ кельи (почпвшаго старца). Полная 
восторга душа его жаждала свободы, -места, широты. Надъ нимъ 
широко, необозримо опрокинулся небесный куполъ, полный тпхихъ, 
аяющихъ звъздъ. Съ зенита до горизонта двоился еще неясный 
млечный путь. Свежая и тихая до неподвижности ночь облегла зем- 
лю. Бълыя башни и золотыя главы собора сверкали на яхонтовомъ 
небе. Осенше роскошные цветы въ клумбахъ около дома заснули 
до утра. Тишина земная какъ бы сливалась съ небесною, тайна — ■ 
зфшая соприкасалась со звездною. Алеща стоя;лъ, смотрълъ и 
вдругъ, какъ подкошенный, повергся на землю. ..«Облей землю сле- 
зами радости твоея и люби сш слезы твои», прозвенело въ его ду- 
ше. О чемъ плакалъ онъ? О, онъ плакалъ въ восторге своемъ, даже 
и объ этихъ звъздахъ, которыя аяли ему изъ бездны и «не стыдил- 
ся пзступлешя своего». Какъ будто нити ото всъхъ этихъ безчислен- 
ныхъ м1ровъ Болйихъ сошлись разомъ въ душе его п она вся тре- 
петала, соприкасаясь М1рамъ иныхъ». 

X 

Если все происходило у Плотина такъ, какъ это мнв представля- 
ется, если его борьба съ самоочевидностями была не отказомъ отъ пис- 
посланныхъ свыше даровъ, а лишь стремлешемъ преодолеть предпо- 
сылки, при помощи которыхъ разумъ превращаешь полученную отъ бо- 



Л. ШЕСТОВЪ 



говъ жизнь въ научное знате — тогда эннеады его получають для 
насъ совсЬмъ иной смыслъ и иное значеше. Становится понятнымч. 
тогда, отчего его теодицея и его этика такъ наскоро и небрежно по- 
строены по готовому стоическому образцу, зачемъ онъ старался при- 
мирить Платона съ Арпстотелемъ, почему онъ иной разъ не брезгалъ 
никакими подъ руку попадавшимися «доказательствами» — и по- 
чему онъ до 50 лвтъ ничего яе писалъ, а когда началъ писать, не пе- 
речитывалъ написаннаго. Тоже понятно будетъ, отчего онъ такъ ста- 
рательно исполнялъ свои гражданскгя обязанности и даже его стран- 
ное чувство стыда (можетъ — страха!), что онъ живетъ въ твле. И 
этика, и теодицея ему не нужпы были — это онъ только исполнялъ 
предназначенную ему роль въ исторической драме — такъ же, какъ 
не нужны были ему" имущество опекаемых?, сирота. Что ему могли 
дать богатства? И что ему могла дать этика? Слова нътъ — чтобъ су- 
ществовать, нужно имущество. Нужны тоже жптейпйя правила и 
правственяые устои: безъ этого совместная жизнь людей здесь, на 
отмели временъ, становится невыносимой. Нужна тоже людямъ и тео- 
дицея — спокойная уверенность, что въ м1рт> все обстоять благопо- 
лучно. Но, ведь, Плотина больше всего пугали епокойстае и уверен- 
ность. И спокойстгпе и уверенность предполагаютъ тотъ глубокой 
сояъ души, который для Плотина былъ какъ бы вачаломъ и предве- 
р1емъ смерти и небьтя. Но этого никому нельзя рассказать: не толь- 
ко непосвященнымъ, но и посвященнымъ. Нельзя даже и себе самому 
этого больше, чемъ разъ сказать, и сказавши, нужно забыть сказан- 
ное, п. ч. на привычномъ для насъ языке это не имеетъ никакого смыс- 
ла. Это — та теологическая истина, которая искони враждовала съ 
истиной научной, уже въ силу своей «логической» конструкции. Исти- 
на научная облекается въ форму суждешя, т. е. утверждешя всегда, 
езд* и для всЪхъ пр1емлемаго и обязательная. Но, какъ выразить 
1)Ъ форме сужден1я, владевшую душой Плотина, тревогу? «Поскольку 
душа въ теле, она епптъ глубокимъ сномъ», говорптъ онъ намъ. Но 
ему можно возразить: а эта истина есть истина души, отъ тела осво- 
бодившейся? Ведь, чтобъ освободиться отъ тела — нужно умереть. 
II пока ты жпвъ — ты отъ тела не освободился. И стало быть твое ут- 
верждеше — «по-скольку душа в ъ теле, она спить глубокимъ сномъ» 
■ — есть тоже истина не бодрствующаго, а спящаго человека. Плотинъ 
не хуже насъ зналъ, что ему такъ можно возразить, равно, какъ онъ 
зналъ, что все этики и теодицеи придуманы его предшественниками 
для непосвященныхъ, т. е. для людей, которые даже не подозревают^ 
что о:; и спять и что задача, философш не въ томъ, чтобъ оберегать 
сонъ, а въ томъ, чтобъ сделать продолжете сна невозможнымъ. То 
внешнее «спокойств1е», котораго онъ добивался своими «теодицея- 
ми» и которое такъ импонировало его неискушеннымъ ученикамъ, не 
только не исключало величайшей напряженности и внутренней трево- 
ги, но ей предполагалось. Плотинъ отбивался отъ заботь и тревогъ 
дня лишь затЬмь, чтобъ отдаться всецело одной великой и последней 
тревоге, которой онъ уже не могъ «разделить» ни съ кЬмъ и которая 
ни съ кемъ разделена уже быть не можетъ. Овъ не хочетъ тратить 



НЕИСТОВЫЯ Р'ЬЧИ 



силы свои на разрвшете вопросовъ, подсказаваемыхъ ему повсе- 
дневностью и разрвшаетъ ихъ наскоро, какъ придется, какъ Богъ на 
душу положить. И только, когда онъ видитъ и слышить, что его соб- 
ственые ответы превращаются у другпхъ людей въ в'вчныя истины. 
онъ иногда, какъ это было у него съ гностиками, теряетъ свое «фило- 
софское самообладаше» и разражается гневными ръчами. Какъ мож- 
но назвать м1ръ дурнымъ? И Бога, создавшаго м1ръ, злымъ? Я ду- 
маю, что, если бы кто впбудь въ его присутствш сказалъ, что нечего 
плакать по поводу гпбелп отечества, онъ тоже возмутился бы и изъ 
глубины души своей воззвалъ: пусть прилипнетъ мой языкъ къ гор- 
тани, пусть отсохнетъ моя правая рука, если я забуду тебя, 1еруса- 
лимъ. Я думаю, что Плотинъ умвлъ, почти такъ-же какъ псалмопъ- 
вецъ, произнести йе ргойтоНк а<1 те, Вогшпе, с1атал1. И, что 
въ его душъ были и велиюя радости и великш плачъ по поводу тъхъ 
«повседневныхъ» событШ, о которыхъ онъ, по указки стоиковъ, училъ 
непосвященныхъ, что они — 68егёувр« и что о яихъ и вспоминать 
нельзя. Можетъ быть онъ допрашивалъ судьбу и Творца ее только о 
смерти велнкаго Сократа, но и о той раздавленной черепахв (библей- 
скомъ, никому не извъстномъ 1овв), для которой не нашлось мъста въ 
его теодицев. II ужъ наверное самъ емвялгя надъ своими разеужде- 
юями о томъ, что каждый человвкъ долженъ быть доволенъ той ролью, 
которая выпала на его долю, ибо въ пьесъ, къ которой онъ приравни- 
валъ >ироздате, однимъ людямъ назначены высокгя, другимъ — низ- 
К1я роли и двло не въ томъ, какую роль вамъ назначили, а въ томъ, 
насколько старательно вы ее исполните: целью является, въдь, пьеса, 
а не актеры и исполнители. Навврное, говорю, смъялся Плотинъ надъ 
такими своими разсуждешями и тоже, навврное, вышелъ бы изъ себя, 
если бы услышалъ ихъ изъ устъ гностиковъ или другихъ, далекпхъ 
для него, людей, если бы, напрпмвръ, довелось ему прочесть теоди- 
цею Лейбница, въ которой такъ обстоятельно и подробно развиты его 
мысли. Все свое вдохновеще Плотинъ черпалъ въ сознанш высокаго 
назначетя человвка. Въдь не убвждалъ онъ злодвя добросовъстно 
исполнять своп злодвйсыя дъла пли дурака — свои дурацюя по твмъ 
еоображетямъ, что въ пьесъ нужны не только благородный п умныя, 
во тоже подлыя и глупыя лица! Фплософ1я Плотина, которую онъ 
самъ опредълялъ однимъ словомъ — -Ь «рцмтятв» — имвла своей 
задачей освободиться отъ кошмара видимой действительности. Но, 
въ чемъ кошмаръ? Въ чемъ ужасъ? Откуда они? Гностики говорили: 
м1ръ самъ по себв безобразенъ. Для Плотина это было непр!емлемо. 
Онъ зналъ, что не въ «м1ръ» — зло и не «>иръ» закрывает* отъ насъ 
тб тгр1г;,т«-та, то «самое важное», чего онъ пскалъ. И что пробудить- 
ся отъ кошмара — можно только «вдруг» — почувствовавъ, что 
наши самоочевидный истины — есть лишь никое епсгшйетепт. е1 
а85оир1з§етеп{. И не «случайное» это навождеше. Плотинъ въ свое 
время, какъ Паскаль въ свое, видвлъ и чувствовалъ всей душой ту 
«сверхъестественную» (зигпаШгеО сплу, которая околдовала лю- 
дей, внушпвъ имъ убвждете о «естественной необходимости» и о не- 
погрешимости разума, дающаго людямъ ввчныя и для всъхъ обяза- 



Л. ШЕСТОВЪ 



тельныя истины. Плотинъ боролся съ доставшейся ему отъ предшест- 
веннпковъ «теор1ей познашя», т. е. теор1ей о самоочевидиыхъ для 
всбхъ истинахъ. Онъ, какъ мы помнимъ, протпвоставлялъ теорш 
познан1я теорйо о «двоякой истин!;», которую Паскаль такъ смьло 
выразилъ въ непризнанныхъ пстор1ей словахъ: он п'еп еш.1 пен аих 
оиуга^ез (1е В1еи 81 оп пе ргак! роиг ргшслре сщ'П а уои1и 
атеи#1ег 1ез ипз еЬ ёс1а1гег 1ез аи^гез. И, я думаю, можно 
безбоязненно сказать, что подобно тому, какъ Паскаль въ Зипшшш 
Ьопит фплософовъ, такъ и Плотинъ въ эпиктетовскихъ притяча- 
Н1яхъ на волшебный жезлъ вид'Ьлъ только зирегЪесНаЪоШтие, а 
въ естественныхъ чудесахъ, которыми похвалялась стоическая этика 

— вид-влъ не чудеса, а только безсилыюе подражаше или даже кар- 
рикатуру на чудеса. Пожалуй — зирегЬе ЛаЪо^ие въ устахъ Пло- 
тина не звучало бы осуждешемъ — хотя, кто знаетъ? — можегь и 
Паскаль въ глубин* душп Эпиктета не осуждалъ. Можетъ Паскаль по- 
нпмалъ, что Эпиктетъ предался своему естественному колдовству толь- 
ко Гаи1е с1е ппеих: разумъ, которому онъ вследъ за своими велики- 
ми эллинскими учителями, такъ беззаветно ввврился, усыпилъ въ 
немъ способность даже въ рт>дк1я мгновенья душевнаго подъема ви- 
деть ту «теологическую» истину, которую, въ состоянш «выхожде- 
шя», экстаза видели Паскаль и Плотинъ. Эпиктетъ, какъ и друпе сто- 
пки, какъ и вся оффпщальная эллинская философгя, наследниками 
которой противъ волп оказываемся и мы, не допускалъ возможности 
д-вйствительныхъ чудесъ. Для него законъ противоречия былъ выс- 
шимъ пос.твднимъ закономъ, равно обязательнымъ и для людей, и для 
боговъ. Ему показалось бы безучиемъ, если бы Паскаль сказалъ ему, 
что законъ противоречия — это тотъ ангелъ съ огненнымъ мечемъ, ко- 
тораго Богъ поставил! у врать Эдема после грт.хопадешя нашего пра- 
отца, Адама. По убежденно Эпиктета, путь къ высшему достижению 

— опять такп и для людей и для боговъ — въ безусловномъ повино- 
веши закону. Законъ «былъ въ начале» — и тоже будетъ въ конце. 
Изъ закона онъ сотворилъ себе кумира, которому поклонялся, какъ 
богу, ибо законъ, какъ и Богъ есть «духъ», идеальная сущность, не 
знающая на у^^цл ни убор*. Учете Эпиктета, до сихъ поръ такъ 
чарующее людей, и не только простецовъ, но и филисофовъ, сво- 
дилось къ тому, чтобъ убедить ближнихъ, что созданный пмъ кумиръ 

— есть Богъ, что вне этого кумира — боговъ аЬть, и что въ служенш 
этому кумиру смыслъ и назначеше человека. Онъ отвергъ кумпровъ, 
которые делалп его предки — изъ золота, серебра, слоновой кости или 
мрамора. Но кумиру идеальному онъ поклонился — и даже не прнз- 
налъ въ немъ кумира. II такъ пошло после него, что даже те люди, ко- 
торые знали принесенную съ Синая заповедь, не догадывались, что ку- 
миръ, сделанный пзъ пдеп такъ же мало похожъ на Бога, какъ кумиръ, 
сделанный пзъ какой хотите грубой телесности. Истина перестала 
быть для людей живымъ существомъ и превратилась въ идеальную 
сущность (математическую функщю, этпческШ ндеализмъ: поняпя 
почти равнозначупця). Сейчасъ для насъ «естественная необходи- 
мость» — предельное поняпе, знаменующее собой окончательное тор- 



неистовый рЪчн 



жество «разума». Сейчасъ п въ Плотин* т*, которые особенно усерд- 
но изучать и перечптывавлъ его эннеады, видятъ и ц*нятъ филосо- 
фа, зачарованнаго самоочевидностями разума. И, повторяю, сочинешя 
Плотина даютъ для того достаточно поводовъ. Но — напомню въ по- 
сл'Ьднш разъ — Плотинъ евоихъ писашй никогда не перечитывалъ 
и не только не озаботился о томъ, чтобъ освободить ихъ оть противо- 
р4шй, но сделать все оть него зависящее, чтобъ сохранить противо- 
р*Ч1Я во всемъ ихъ дерзновен номъ безстыдств*. Ему эти протпвор*- 
ч1я были необходимы. Онъ, какъ и дальнш его духовный предокъ, Со- 
кратъ, чувствовалъ, что ему нужно не усыпить въ себ* безпокойство 
и душевную тревогу, а довести ихъ до той степени вапряжешя, при 
которой сонъ станетъ невозможными Оттого, надо полагать, онъ такъ 
настойчиво отрывалъ душу отъ т*ла. Онъ зналъ, что въ отрыв* души 
отъ т*ла — величайшая боль, и что только великая боль можетъ при- 
вести съ собой то «истинное пробуждеше», о которомъ онъ мечталъ 
всю жизнь. Отъ людей онъ требовалъ отречешя отъ всего, что для нихъ 
наиболее дорого и постоянно твердилъ имъ, что самое дорогое можетъ 
быть у нихъ отнято. Самое нужное, самое важное, самое ценное — 
то пркитатот — всегда, во всякое время вожетъ быть у насъ отня- 
то, напоминаетъ онъ намъ при всякомъ случа*. А т* чудеса чело- 
в*чес1ая, который об*щалъ намъ стоицизмъ и 'вс.тбдъ за стопцизмомъ 
гностпцпзмъ, никогда не зам*няетъ этого тшиотото». Нельзя менять 
дары боговъ на дары людей... 

II временами (не часто, не тгбПеаид, скажу еще разъ — а р*д- 
ко, очень р'вдко), когда душ* удастся проснуться отъ самоочевидно- 
стей разума, она уб*ждается, что она — хретто^ ио^аа; (ргзез^апглопз 
8ог11з,какъ перевелъ Марсплш Фичппо) — что ее ждетъ иное назна- 
чеше, ч*мъ думаютъ вс*. Она рождена не загвмъ, чтобъ «покорять- 
ся». Покорности и возвелпчеше покорностей есть результатъ нав*ян- 
ныхъ с вышечаръ. Плотину, который и самъ не разъ восиввалъ по- 
корности, иногда начпнаетъ казаться, что столь опороченное имъ 
«дерзновеше» — ■ тйу* есть высппй даръ боговъ. На земл* су- 
щесствуютъ законы. Земные властители — и помазанники цари 
и тираны узурпаторы — они вс* приказываютъ и превыше всего пе- 
нять повиповеше. На земл* иначе нельзя. На земл* законы — и за- 
коны прпроды и законы общежнпя — суть услов1я возможности че- 
ло'в*ческаго существовашя. Но «въ начал*» — законовъ не было, за- 
конъ «пришелъ поел*». И въ конц* законовъ не будетъ. Богъ ничего 
отъ людей не требуетъ, Богъ только одаряеть. II въ Его царств*, въ 
томъ царств*, о которомъ въ порывахъ вдохновешя поетъ намъ Пло- 
тинъ, слово «принужден1е» теряетъ всякШ смыслъ. Тамъ, за вратами, 
охраняемыми ангеломъ съ огненнымъ мечемъ, даже истина, которая, 
по нашему, им*етъ безспорн*шшя права требовать себ* повиноветя 
— и она откажется принуждать кого бы то ни было и радостно при- 
знаетъ, на ряду съ собой, истину, ей противуположную. Тамъ и жалкая 
черепаха, которой зд*сь полагалось либо свернуть съ дороги, либо 
быть раздавленной, не свернетъ съ дороги, и не будетъ раздавленной. 



Л. ШЕСТОВЪ 



Тамъ будугъ реальныя чудеса боговъ, а не идеалыгыя чудеса Сокра- 
та и Эпиктета. Тамъ будеть и Творецъ реалышхъ земныхъ чудесъ, 
тотъ «Единый», который наъелъ сонъ и опйи-внеше на людей и заво- 
рожить ихъ самоочевпдностями разума. Къ нему, къ этому Единому, 
создавшему нашъ дивный видимый мхръ, и обращается душа Плоти- 
на въ р'Ьдшя мгновешя вдохновешя и подъема. Тогда видитъ онъ, что 
на новыхъ, невт>домыхъ доселт. людямъ вътахъ. скорбь 1ова и въ са- 
момъ дт>лъ- перев'Ьшпваегъ тяжелый песокъ морской, тогда р'Бчи его 
становятся «неистовыми», въ философ* рождается псалмопввепъ: — 

уиу/1 ротон яр&( шулуч. 

Парижъ. Май 1924 г. 

Л. Шсетовъ 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 

1 

Демон скуки овладел современной музыкой. То что мы привык- 
ли называть на протяжении последних 10-15 лет «модернизмом» 
— в действительности оказалось опустошением музыкального ис- 
кусства. Это беспочвенное словечко стало клеймом распада. Весе- 
лая разнузданность развивалась параллельно деформации музы- 
кального творчества. В последние годы дошло уже до полной анар- 
хии, п — как всякая анархия — она обернулась на всех прежде 
всего прочего ужасающей скукой. 

Исполинский паук сидит в современном концертном зале и дер- 
жит в паутине скуки слушателя и исполнителя. Францусская му- 
зыка — ■ непрерывная борьба со скукой, немецкая обречена ску- 
ке п покорилась этому. Стравинский преображает концертный зал 
и вызывает активное к себе отношение. Наша эпоха в музыке про- 
ходит под знаком этого артиста. Он в числе тех немногих, кто в 
разных областях действенно выражают высший качественный 
смысл современности. В смысле формальном — Стравинский — 
сегодня прежде всего — призыв к порядку. Властный окрик сре- 
ди распада, в котором музыка пребывает. Он диктатор, но по суще- 
ству — его диктатура есть символ живого сознания. Догматика но- 
вого и подлинно современного мироощущения. 

Мировосприятие, на котором возникло искусство прошлого сто- 
летия, ушло. Новое рождается на смену с огромным трудом. Девят- 
надцатый век был веком трудным и вся первая четверть двадцато- 
го ушла на преодоление его. В музыке, там где держатся еще тра- 
диции недавнего времени — растерянность и беспочвенность. Ли- 
бо вялое изживание уже свершенного опыта, либо честный самооб- 
ман. Декадентствующш модернизм все еще со щитом новаторства и 
«дерзновенья во что бы то ни стало», — но он уже больше никого 
не искушает. Еще недавно прельщавший чарами ^иа8^ чистой эс- 



тетпкн, сегодня стал он едва-ли не самой вульгарной ценностью худо- 
жественного рынка. 

У тех, кто творит живой опыт наших дней — пафос пережива- 
ния явно сменяется пафосом сознания. В коллизии этих двух сил 
рождается новый стиль. С одной стороны — новая готика; пони- 
маю под этим отнюдь не средневековый стиль, а стремление к вы- 
разительности, которое становится самоцелью, проявляясь через 
сферу личности, суб'ективизма, случайности и незакономерности. 
Это все тот же, но подновленный индивидуализм (прямая, атависти- 
ческая связь с 19 стол.), и его естественное следствие — предель- 
но выраженный экспрессионизм. С другой стороны мышление ге- 
ометрическое (чисто музыкальное), истинным выражением кото- 
рого является пластический реализм. Точнее: чувствование неоро- 
мантическое, т. е. революционное преодолевается сознанием класси- 
ческим пли религиозным. 

Эти две идеологии, основные для наших дней, — полярны. 
Они друг друга исключают. Первый путь всегда эгоцентричен, — 
в узком или широком смысле — безразлично. Он связан фатально 
с временем только «календарным» и ведет лишь к самоутвержде- 
нию, массовому или индивидуальному — безразлично. Второй путь 
— теоцентричен. Он ведет к утверждению незыблемого и к единству. 
Его смысл в выходе из «календарного» времени в концепцию вре- 
мени музыкального. Стравинский существует в этой сфере. Он вос- 
станавливает утраченное равновесие — формальное и духовное — 
и вводит непосредственно в музыкальную сущность мира. Его искус- 
ство в этом смысле одноприродно Баху, Палестрине, Моцарту, Глин- 
Ев. Равновесие, им достигаемое, создает поразительную VI 1а Ш о 
его произведений. Животворящая, солнечная сила, данная нам в 
музыке Стравинского, его непостижимый, беспощадный оптпмпзм, 
звучат для нас раскрытием смысла нашего времени. 

На его искусстве нет трагических теней. В устойчивом оптимиз- 
ме, единстве и целостности, столь редких качествах для искусства 
нашей эпохи — исключительная ценность Сравинского. Он свобо- 
ден от раздвоенности и шатаний, доставшихся нам в наследие от про- 
шлого века. 

Стравинский отвечает духу современного строительства, стра- 
стному порыву к прочности, простоте и непоколебимым основам. 
Он очень прочен, он тверже всего, что создавалось в музыкальном 
искусстве с очень давних времен. Техника его так же точна, как 



УХ 



■от »и ^ аи^*^ 7*% 

г. Ж 




МУ)ЫКЛ СТРАВИНСКОГО 



у хирурга за операционным столом, или у акробата на цирковой 
трапеции. Диалектика его последних произведений настолько силь- 
на, что в данный момент опа не только непобедима, но даже немно- 
гими воспринята по существу. 

Сняв все внешние покровы литературности, психологизма и 
пр., которыми музыка последних эпох обросла, как твердой корой, 
он возвращает нас к давно утраченным радостям, когда гений ре- 
месла был основой искусства. 

Самый волевой процесс строительства он делает наслаждени- 
ем, утверждая эстетику именно этого порядка. 

Разница между его методом равномерного распределения энер- 
гии в каждом из его произведений и методом «романтиков» — сумма 
его достижений. Его музыка реалистична и утилитарна в подлин- 
ном и простом значении этих слов. 

Стравинский пришел непосредственно на смену Рпх. Штраусу, 
Скрябину и Дебюсси, которые были, каждый в условиях своей на- 
циональности, властителями дум как будто недавнего, но уже столь 
отдаленного прошлого. В действительности уже сейчас несомненно, 
что именно он оказался тем, кому суждено было воплотить новые 
основы, пришедшие окончательно на смену музыкальной культуры, 
созданной Вагнером, которая, отвечая духу 19-го столетня, держа- 
ла более полувека человечество в своей власти. 

Выросшая на национальной почве, из мощного национального 
ствола, музыка Стравинского сейчас становится сверхнацпональ- 
ной и общечеловечной. Чисто русский ее смысл имеет теперь уже 
только частное значение. На примере его воздействия на молодую 
музыку Запада, видно как ассимилируются его принципы с особен- 
ностями музыкального языка и основами формального мышления 
той или иной страны. Огромное большинство современной музыкаль- 
ной продукции подвержено его двоздействпю. Там, где наличие под- 
линных творческих сил дает живые всходы, это воздействие орга- 
нично п плодотворно. В нем залог преодоления распада и нового рас- 
цвета. 



В России никогда не было музыкального модернизма пли им- 
прессионизма. Был один лишь Скрябин, который построил свой бре- 
довой и искусственный мир ценой сознательного разрыва с приро- 



122 а. чурье 

дой русской музыки. Скрябинская готика выросла в созвучии с 
символизмом и декадентством литературными, и в их окружении. 
€пла Скрябинского творчества, враждебная духу русской музыки, 
стоила ей немалого. Поколение музыкантов в России, отравленное 
скрябинизмом, до сих пор его изживает и находится в инерции. В 
отношении к чистым истокам русской музыки, эти годы ознамено- 
вались полным забвением Глинки, и большим чем когда либо прене- 
брежением к Чайковскому. 

Стравинский нпкогда не был модернистом. Правда, он высту- 
пил в пору расцвета символизма и «Мира Искусства», и в этом кру- 
гу его сочли своим, но это было заблуждением. Подлинной связи с 
эстетикой, среди которой он вырос, у него не было и тогда, но было 
внешнее ее воздействие, творчески преодоленное. Что общего между 
живой интонацией «Незабудочки» и «Голубка» и вялыми стихами 
Бальмонта? Одновременно с декадентской живописью Рериха воз- 
никла «Весна Священная». 

Во всех юношеских сочинениях Стравинского (от 1-ой симфо- 
нии до «Жар-Птицы») была прямая связь с официальной русской 
школой, которую в это время возглавляли Р. - Корсаков, Лядов, Гла- 
зунов. Эта связь чисто - традиционная. Он утверждает ее прочно и 
отчетливо, завязав крепкие узлы. В этот юношеский период им со- 
чинены: 1-ая симфония (1905-1907), соната для фортепиано 
(1907 — рукопись), сюита для пения с оркестром «Фавн и пастуш- 
ка» (1907), скерцо для оркестра «Пчелы» (1908), «Фейерверк» 
для орк. (1908), Траурная песня (на смерть Р.-Корсакова, руко- 
пись), этюды для ф.-п. и романсы на слова Городецкого и Верлэ- 
на (1908-11) и «Жар-Птица» (1909-10). В этом первом своем ба- 
лете он уже мастер, вооруженный «до зубов». Здесь он дает всю 
сумму достижений русской школы в том ее аспекте, выразителем, 
которого был Римский - Корсаков. Эта вещь, построенная на Кор- 
саковском принципе звуковой раскраски, доведена до предельного 
блеска и пышности в оркестровом наряде. После «Жар-Птицы» 
связь Стравинского с школой Корсакова порвалась. Красочная мо- 
запчность «Жар-Птицы» стала ему чуждой. В 1919-ом году он за- 
ставил себя вернуться к этому сочинению, и переинструментовал 
его, сведя оркестровый прибор к минимуму, и упростив колорпты 
до необходимых соотношений. Любопытно сравнить обе партитуры. 
Появление новой редакции вызвало протесты сожаления францус 
ской критики. 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 12.3 

«Той* еп 8оиНёпап1 1е VII т1ёгё1 й'ипе гёогспез1гаиоп сотте 
«е11е йе ГСНзеаи йе Геи, озегах-зе ауоиег ^и'^1 п'езЬ раз зоипа1- 
1аЫе йе уоп- се1 ехетр1е зит раг й'аи&еа тивхеьепа? 81гатотзку 
пе зоп^е сегкез раз а гетег ГСНзеаи йе Геи, та1з та1&гё 1ои1, еп 
гётз1гитеп1ап1 за рагШюп, Н у а т1гойш1 тсопзс1еттеп1 
^ие1^иез-ипе8 йе зез ргёоссираНопз аийШуез ас1ие11ез. II Га геп- 
йие зоиуеШ р1из арге, р1из гийе, р1из тогйап1е. II поиз а рпуё 
Йе сег1атз еГГе(,з йе §гасе ^ш пе Пп1ёгеззеп1 р1из, та1з зиг 
1ездие1з Ьеаисоир й'аийНеигз п'ё1а1еп1 раз опсоге .Ыазёз. Еп 
ауаН-П 1е йгоИ?» 

( Миз^^ие й'ащоигсГпш, Е.УшПегтох. Рапз 1923 ) 

По мнению култьурного фрацусскога критике, Стравинский: 
не имел права менять свою партитуру, раз публика еще не нрпсы- 
тилась ее звуковой изысканностью. Стравинский же действовал под- 
чиняясь творческой необходимости. 

В «Жар-Птице» любопытны ритмические акценты, впервые по- 
являющиеся у Стравинского (без изменений в обеих редакциях). 
Метрическая строфа здесь еще традиционная и типичная для Кор- 
саковско - Балакиревской группы. Но появляются характерные 
синкопы, в дальнейшем приводящие к эволюции ритмических форм. 



. —р. 



I / У /и.* I 



р ] р I 



! 1 ^ Л _. А 1 ^ 1 ^ ^ ^ 


/ 
— ^ 


11 .'У У У ' .' — 7~7~7 ./ 



В последовавшие годы (1911-14) Стравинский с поразительной 
быстротой создал ряд монументальных произведений. «Петрушка», 
«Весна Священная» и «Соловей», возникшие на протяжении трех 
лет, составили музыкальную эпоху исключительного значения. 

В Париже, в это время переживавшем полосу влюбления в рус- 



А. ЛУРЬЕ 



скую музыку, эти три сочинения открыли Игорю Стравинскому путь 
к мировой славе. В России уже «Соловей» вызвал вопль отчаянья, 
п именно в кругу, близком к Корсакову, до такой степени эта вещь 
уводила от корсаковской псевдо - народной оперы, взошедшей на 
немецкой закваске. 

Первый акт «Соловья» был написан в 1909-ом году, и он весь 
еще по матерьялу и приемам близок к «Жар - Птице». Лишь после 
того, как были сочинены «Петрушка» и «Весна Священная», Стра- 
винский вернулся к своей первой опере и закончил ее. Между тех- 
никой 1-го действия п последних двух нет ничего общего. 2-ой и 
3-й акты «Соловья», это предельное утончение приемов тембровой 
конструкции (которые шли от «Петрушки»), в соединении с об'ем- 
нымп принципами «Весны». В «Соловье» — Стравинский отказал- 
ся от русской музыкальной стилизации Востока, восхитительной 
у Глинки и Бородина, и ставшей слащавой у Корсакова. Восток в 
«Соловье» — это игра в сгппслзепе, изысканная и вычурная, как 
«китайщпна» 18-го века. Парадный спектакль и хрупкая лирика 
— игрушечная. 

«Жар-Птица» была завершением колористической техники ин- 
струментального письма. «Соловей» спнтетизировал в творчестве 
Стравинского период тембровой и об'емной конструкции, в примене- 
нии к большим оркестровым массам. Чрезвычайная изощренность 
фактуры «Соловья» — следствие этих уже до конца развернутых 
приемов. 

В 20-м году оп возвращается к «Соловью», чтобы, сохранив 
весь тематический и гармонический материал, создать симфониче- 
скую поэму («СЬап! йи Ко851§по1»). В этой партитуре (с ми- 
нимальным составом), кристаллизованы формулы уже новых при- 
емов. 



3 



«Петрушка» был реакцией против эротической мистики Скря- 
бина. Рядом со скрябинскими «надземными» устремлениями, «Пет- 
рушка» был гимном России, но России не реальной, а преломленной 
сквозь призму литературных и живописных видений эпохи. Эстети- 
ке одного порядка противопоставлялась эстетика другая. Это был 
сплав элементов быта народного и мещански - городского, созда- 
вавший музыкальный портрет 30-ых годов прошлого столетия. За 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 1^0 

этим внешним планом обнаруживается истинная природа произве-. 
дения — в «Петрушке» впервые проявляется тяготение Стравин- 
ского к канонизации «.сниженного» вида музыкальных форм. Это 
первое сознательное утверждение «вульгарных» музыкальных мате- 
рий и возведение их в высший план. То, что считалось отбросами музы- 
кального быта и находилось за чертой «настоящей» музыки, он взял 
за основу своего мелоса. 

С другой стороны, эта партитура характерна столкновением 
народно-эпических элементов («хор») с драматизмом индивидуаль- 
ного действия («герой»). Песенный русский лад противопоставлен 
инструментально - интонационной хроматике. Музыкальный сюжет 
«Петрушки» — это формально разрешенная борьба индивидуаль- 
ности с хоровым началом. «Переживания» «пндпвпдуалпста» Петру- 
шки (трагическая, кукольно - деревянная его интонация) раздавле- 
ны инструментальными («хоровыми») массами, как мельничными 



«Петрушка» — последнее произведение Стравинского, в кото- 
ром существует еще противопоставление этих двух стихий. В по- 
следовавших сочинениях герой перестает существовать, как инди- 
видуальное музыкальное начало. Он принесен в жертву «хору». В 
«Свадебке» драматического действия уже нет, потому что бывшие 
в раз'единенпп начала срослись в одну плоть. Хор есть герой, а ге- 
рои — части хора. Музыкальный сюжет «Свадебки» — это фор- 
мально разрешенное слияние хора с пнднвпдуальностыо. «Петруш- 
ка» драматическое действие, «Свадебка» — религиозная мпстерпя. 

В «Петрушке» Стравинский отбрасывает аналитические прие- 
мы инструментовки. Импрессионистической технике оркестровой 
раскраски н разложения звука, противопоставлена органическая 
инструментальная фактура. Музыкальная материя неразрывно свя- 
зана с формой инструментального письма. В основу взят тембр не 
в его вкусовой, колористической роли, а как конструктивное нача- 
ло. Тембром здесь определяются формы сопряжения голосов, кон- 
трапункт, гармонии. Очень характерен в этом смысле знаменитый 
контрапункт в вальсе балерины и арапа, который сделан на соеди- 
нении тембрпрованных планов в одновременном движении. Флей- 
там (в соединении с арфами) противопоставлены английский рожок 
с контрафаготом в двойных октавах, поддержанные \пгг. виолонче- 
лей и контрабасов. Вся прелесть этого контрапункта именно в том, что 



он не вкусовой, а конструктивный. Это соединение не отдельных голо- 
сов, а целых гармонических планов. 

Дальнейшая эволюция мастерства Стравинского направлена в. 
сторону наибольшей об'ективацип формальных приемов и упраздне- 
ния всего, что связано с суб'ективным и случайным. Он создал 
«Весну Священную», в которой об'ективный метод стал уже само- 
довлеющей основой, и продолжает утверждать его непрерывно. 

По поводу «об'ективного метода» Стравинского было сказано и 
написано множество слов. Этот пресловутый об'ективизм Стравин- 
ский не изобрел. Со времен Глинки он всегда был формальной осно- 
вой русской культурной музыки. Эта об'ективная основа всегда бы- 
ла звеном, соединявшим всех русских музыкантов в одну семью, де- 
лавшую одно родовое дело, независимо от художественных стрем- 
лений каждого, и несмотря на разницу в темпераментах, в индиви- 
дуальных вкусах и т. д. Один лишь Скрябин нанес временный удар 
— Стравинский его парализовал. Он восстановил об'ективный ме- 
тод в русской музыке и придал ему новую силу. 



В «Весне Священной» стихия русской музыки выражена с си- 
лой и обпаженпостью большими, чем кем бы то пи было прежде. 
Самая сущность звукового языка освобождена от всякого до нея 
существовавшего в русской музыке подчинения западным формаль- 
ным устоям. В «Весне Священной» все средства выражения, от пер- 
вой до последней ноты, были новы и необычайны. 

«Весна» возникла из непосредственною чувства веры в сти- 
хийную народную первооснову. Она впервые воплотила в музыке 
скифский аспект Россипв В творчестве Стравинского «Веся»» была 
моментом высшего становления, и одновременно моментом разрыва. 
Становлением было утверждение азийного духа России, и оно же 
было разрывом со всем, что этому духу было враждебным не толь- 
ко на Западе, но и в России. Ведь и «кучкисты» стремились к во- 
площению того же скифского лица России, но все они, кроме Му- 
соргского и Бородина, вливали русское вино в немецкие меха. Поэто- 
му в периоде «Весны» Стравинский близок только с Мусоргским и 
Бородиным. Он выпрямляет наследственную линию шедшую от Му- 
соргского п разрушает ложно - русские традиции, установленные 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 127 

Балакиревым и Р. - Корсаковым ради «профессионализации» рус- 
ской музыки. 

Путь, преемственный от Мусоргского в этот период был для 
Стравинского непреложным, но сходства в музыке «Весны» с музы- 
кой Мусоргского нет никакого. Мусоргский был крайним индивиду- 
алистом. Он был романтиком, пользовавшимся натуралистическим 
методом. Творческие импульсы его возникали вне музыки, будь то: 
психологический драматизм, иди речевая интонация. Он всегда был 
во власти вне-музыкального сюжета, который развивал в нем твор- 
ческую энергию. У Стравинского же эта творческая энергия возника- 
ет только от конкретного ощущения самой музыкальной материи. 
Мусоргский исходил из нарушаемого равновесия (аналогично До- 
стоевскому), Стравинский после «Весны» шел к постепенному вос- 
становлению и утверждению полного равновесия. 

Музыка Мусоргского была «пишса рег роез1а». Музыка Стра- 
винского есть «роез1а рег пишса». 

«Весна Священная» — уже вне личного начала. Автор ее ра- 
створен в пм самим воплощенной стихии. 

В смысле чисто - музыкального движения — «Весна» статич- 
на. Весь огромный динамизм, в ней заключенный — биологическо- 
го порядка. Движение в «Весне Священной» — это органический 
рост звучащей материи. В этой динамике органического пророста- 
ния — стихийно - эмоциональный смысл «Весны». Ритм в ней ско- 
рее ноуменальный, чем музыкальный. В его специальном значении, 
ритм был разработан Стравинским после «Весны» уже как самосто- 
ятельная проблема движения. В формах движения в «Весне» дано 
«устремление». Или же в ней «семенят», «втаптывают». А еще есть 
скользящая, как облако, ладья в хороводной сфере. 



/ 7 7—7 



'/гт/лп 



- Г ~7~Г2 / с г 1~ Г7 /2^ГТ7 



I I 



/ У У У 



128 



Л. ЛУРЬЕ 



Привозку один из наиболее характерных ритмов «Весны». Сим- 
метрическое деление метра и несимметрическое перемещение ак- 
цента. Передвигаются части внутри строфы, но самая метрическая 
строфа еще и здесь остается неподвижной. 

Сейчас «Весна» стала классическим произведением. Раскрыв 
многообразие русского музыкального лада, она утвердила в нем но- 
вые законы тяготений, и по новому определила его строй. То что 
при появлении «Весны» казалось только произволом и случайностью, 
сейчас стало самым типичным и наиболее убедительным проявле- 
нием этого лада. Стравинский в «Весне» и последовавших за нею 
(до «Свадебки» включительно) произведениях осуществил то, что 
созревало в России десятилетиями, воплотил и завершил целую эпоху. 
Логическим следствием был его уход от этого исчерпанлаго им на- 
правления и метода. 

После «Весны Священной» им были создапы следующие сочи- 
нения: 3 пьесы для смычкового квартета (1914), «Воспоминания 
юношеских лет» (1913), «Прибаутки» (1914), «Колыбельная кота» 
(1915-16), 3 песенки для детей (1917), 2 тетради пьес для ф.-п. 
в четыре руки (1915-17), «Лисичка» (1916-17), 4 русских песни 
(1917), «Свадебка» (1917-23). 

После «Весны» начинается у Стравинского сознательная ра- 
бота над расчленением песенного и инструментального мелоса. В 
сочинениях написанных до «Весны» инструменты имитируют пе- 
ние. В оркестре чистая инструментальность нарушается инструмен- 
тальной песенностью. После «Весны» этого нет больше. Песенные 
элементы отделены от инструментальной фактуры и сообщены жи- 
вым голосам. В «Петрушке» было еще смешение песенных и инстру- 
ментальных элементов. 

Ср. эту мелодичную форму в «Петрушке»: 




с одной из типичных форм грегорианского хорала: 




ЯГ" 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 



Это несомненно близкое сходство ясно показывает песенный 
лад оркестра в «Петрушке». 

После «Весны» инструментальный аппарат, будь то большой со- 
став оркестра плп нарочито - малый нрпбор, приобретает специфи- 
чески инструментальный характер, без поползновений к имитации 
живых голосов. Песенный мелос из инструментальной области из- 
влекается окончательно и замещается мелосом инструментальным в 
собственном смысле. Стравинский строит его на изобретаемой им ла- 
довой полифошш, иногда натуральной, иногда искусственной. Эта 
его полифония является неким единством, как бы сплавом нерасчле- 
нимых элементов: метра, ритма, динамики и интонации. В «Свадеб- 
ке» утверждено уже окончательное и четкое разделение на ё1ётегй8 
еЪагйёз и ё1степ18 зНПёз е1 Ггаррёз. 

В «Лисичке», «Прибаутках», «Колыбельных» и пр. — основ- 
ной материал взять из тех же «недр», откуда вышла «Весна». Но 
здесь, раз'едпняя песенные элементы с инструментальными, Стра- 
винский постепенно их все больше механизирует. Из «органическо- 
го» метода постепенно вырастает метод конструктивный». 




,, Лисичка". 

«Свадебка» с формальной стороны основана на соединении мате- 
рий разных температур. С одной стороны 4 рояля с набором ударных 
—инструментальный механизм. С другой стороны — хоровое действие, 
построенное в ладовом многоголосии. Независимость каждой из этих 
материй проявлена с «химической» точностью. Их соединение в од- 
ну живую плоть не поддается критическому анализу. Между «Вес- 
ной» н «Свадебкой» заключен весь круг, пройденный Стравинским в 
этом периоде. Если «Весна» исходит из нарушения равновесия фор- 
мального и эмоционального, что и характеризует ее, как языческое 
действо, то «Свадебка» восстанавливает утраченное равновесие. Это 
мистерия православного быта, построенная на иконописных ритмах. 
«Свадебка» — динамична в смысле музыкальном, но в плане эмоцио- 
нальном она насыщена спокойствием и «тихостью» иконы. В ней от- 



А. ЛУРЬЕ 



сутствует экстатичность. Если - бы равновесие во внутренней жизни 
втого произведения не было дано Стравпнским с таким совершен- 
ством, ни в одном моменте не нарушенном, — «Свадебка» — была бы 
хлыстовским радением. 



В «Симфониях для духовых инструментов» — памяти Дебюс- 
си (1920) — есть еще следы «биологического» роста. Но вместе с 
тем, именно этим сочинением открывается ряд произведений послед- 
них дет, связанных единством метода и материала, с которыми Стра- 
винский и сам вышел на новую дорогу п открыл ее для современных 
музыкантов. От произвольно созданных форм периода «Весна» — 
«Свадебка», Стравинский возвращается сознательно к западно - ев- 
ропейской «классической первооснове», возрождая формы-типы. Ес- 
ли в основу «Симфоний для дух. инстр.» положен хорал, при том не 
западного образца, а близкий к православному обиходу, то «Ри1с1- 
пеНа» уже весь построен на возрозкденпой классике. Восстановле- 
ны: увертюра, ария, тарантелла и, наконец, намечается реставрация 
вариационной формы, мощно развернутая позднее в октете для ду- 
ховых инструментов (1923). 

«История Солдата.» вся сплетена из классических форм. В 
ней даже 1аш*о и га§ите трактованы как классика. 

В «Октете». Фортепьянном Концерте, Сонате и Серенаде - воз- 
рожденпые классические формы - типы окончательно кристаллизо- 
ваны. 

Начиная с «Симфоний памяти Дебюсси», самая инструменталь- 
ная база радикально меняется. Стравинскпй избегает смычковых 
пнструментов, т. к. их теплая звучность — эмоционально - рефлек- 
тивного порядка. В основу взяты духовые инструменты — их вне- 
эмоциональные температуры дают ему возможность создавать чи- 
стые музыкальные конструкции, в которых вес, плотность, емкость 
тембра каждого инструмента служат основой. 

На этом принципе развернута вся его новейшая инструмен- 
тальная техника. 

В «Симфониях памяти Дебюсси» нет ничего общего с тради- 
ционной симфонией 19-го века. Это по существу еще произвольная 
композиция, примыкающая к прежнему кругу сочинений. Создав 
впервые в этом сочинении композицию на основе духовых. Стравин- 







щи~щт\\ 



\1 I | .. гц п. 



^ «— ^ I! -» ^ 



а. о ЧУ ^ 



|\ 



^Л <5 I V, 



|Л^Й-^|\ 






ский выявил природу этих инструментов. Игру звучностями — то 
отдельного инструмента, то целых семейственных групп — деревян- 
ных или медных, — он сделал самоцелью. Напр.: дуэт альтовой 
флейты с альтовым кларнетом, или наигрыш альтовой флейты, опи- 
рающейся на тубу, и т. д. Отсюда и название: это не обозначение 
формы, а квалификация звучностей — «ЗущрЬошез». 

Дальше, духовые утверждаются как конструктивная основа, и 
Стравинский пользуется ими уже в конкретных и точных компози- 
ционных целях. Так возник «Октет». Широкое вступление, род увер- 
тюры — вводит в сеть вариаций, построенных не на традиционно - 
аналитической схеме, существовавшей в 19 в., а на синтетическом 
обобщении. Отсюда и конструктивный план этих вариаций: А-В-А- 
С-О-А-Е., причем, первая вариация (А) возвращается каждый раз 
в неизменном виде. Она — стержень, вокруг котораго вращаются 
все остальные вариации. Последняя из них — Ги§а1о с ка- 
денцообразным заключением, вводящая непосредственно в финал, 
свободно разработанный на подобие фуги. С этого финала начпнает- 
ея связь Стравинского с Баховской диалектикой. 

Инструментальная музыка в нашу эпоху потеряла чистоту сво- 
ей природы. Уже музыка «романтиков» к концу 19-го века выроди- 
лась в песенную риторику. Ею инструментальная музыка была под- 
менена. Возврат к чистому инструментализму привел Стравинско- 
го к Баху, т. к. диалектика Баха оказалась единственной незыбле- 
мо уцелевшей после всех «потрясений основ». Баховское инстру- 
ментальное мышление (которое синтетизпрует бывшую до него ар- 
хаическую классику) послужило Стравинскому отправным момен- 
том его последних произведений и дало довое становление в области 
чистой инструментальной музыкп. «Октет для духовых», ф.-и.Концерт, 
Соната и Серенада для рояля возникли на этой почве. После всех за- 
воеваний Стравинского, всеми признанных, этот новый его этап встре- 
чен новыми сопротивлениями и пока еще не понят. Моя статья о 
последнем из опубликованных Стравинским сочинений — Ф. п. Со- 
нате, — вызвала страстную и длительную полемику среди францус- 
ской критики. 

В диалектике Стравинского — доказательство жизнеспособности 
им возрождаемых классических форм. Споры, возникающие по этому 
поводу, не имеют под собой почвы. Они основаны на непонимании су- 
щества дела. Спорить можно было бы только, если бы этой диалектике 
была противопоставлена другая. Стравинсюй н€ теоретически, а твор- 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 



чески утверждает, что инструментальная форма живая, а не схемати- 
чески-традиционная, влачащая свое существование со времени лож- 
но-классической немецкой традиции, — возможна только на основе 
диалектического метода. Его диалектика близка мышлению Баха, на 
которое он опирался, как на единственное до сей поры непреодоленное. 
В «Серенаде», последовавшей за «Сонатой» (1925), есть еще та 
же система. мышлен1я, идущая от Баха, но есть в ней и нечто новое. 

От тех, кто в оппозиции, любопытно было бы услышать указание 
на чистую инструментальную форму — современную, основанную 
на иной диалектике, чем та, которую утверждает Стравинский. Если 
же отрицается и самый метод по существу, то не менее любопытна 
была бы ссылка на другой метод, в равной мере живой и убедитель- 
ной. Что бы это могло быть? Может быть, инструментальная компо- 
зиция, основанная исключительно на «непосредственном чувстве»? 
Где они, такие сочинения, не впадающие в риторическую сентимен- 
тальность, ничего общего с музыкой не имеющую? 

25 лет тому назад величайший францусский музыкант, Дебюсси, 
стремился приблизительно к тому же что осуществляет теперь Стра- 
винский. Но путь этот тогда еще не был расчищен. Музыка Дебюс- 
си — полу-рапсодическая импровизация, восхитительного вкуса, опи- 
рающаяся на традиции клавесинистов 18-го века. Музыка Скрябина 
— результат подлинного творчества, но это индивидуалистическая 
экстатика, в которой «поэмность» связана с школьной, традиционной 
схемой. Параллель: Скрябин — Дебюсси отчасти аналогична парал- 
лели : Шенберг — Стравинский. То же противопоставление стихии ин- 
дивидуализма и суб'ективной экспрессии, экстра-музыкальной — на- 
чалу вне-личному, несущему с собой равновесие и единство. 

В инструментальной диалектике Стравинского — пафос его му- 
зыкального мышления, сила которого, для данного момента, во вся- 
ком случае, непреодолима. Последние его сочинения вызывают в Ев- 
ропе безотчетное и стремительное подражание архаике. Но лишенное 
его диалектической силы, опо приводит большей частью к стилизации. 

Поскольку музыкальная диалектика есть чистое развитие музы- 
кальной мысли, т. е., нечто в себе заключенное и по своему неоспори- 
мое, как доказательство теоремы — единственным плодотворным спо- 
собом борьбы с нею (для тех, кому она не по вкусу) было бы твор- 
ческое осуществление иной диалектики, такой же чисто музыкаль- 
ной. Математик опровергает математика — математикой, а не поэ- 
мой о любви к своей науке. 



134 



Против произведений, основанных на «чувстве» нельзя спорить. 
Их можно полюбить, или отвергнуть. Диалектическое сочинепие мо- 
жно оспаривать. Даже Баховской диалектике, самой неуязвимой и 
«железной», можно противопоставить диалектику Палестрины или Мо- 
царта. Но надо уметь это сделать так, как Стравинский, который, 
взяв за основу мышление Баха, сумел найти подлинное музыкальное 
выражение современного мироощущения. 

От «органического» метода, от «скпфства» «Весны» — через меха- 
низацию — к герметической фактуре и классическому канону в по- 
следних сочинениях, — так можно обозначить весь путь, пройденный 
Стравинским. Он начал тем, что разорвал существовавшую прежде 
в России связь с западной традицией. Теперь, вернувшись к ней, он 
возродил ее уже на совершенно иных основаниях, чем те, на которых 
она существовала прежде. 

Начиная с Глинки и до самого последнего времени, в русском му- 
зыкальном опыте происходило всегда только повторение и своеобраз- 
ное отражение того, что свершалось в опыте европейском. В наши дни 
русский музыкант Стравинский сам творит универсальный опыт, и ев- 
ропейское музыкальное сознание влечется за ним. Впервые русская 
музыка теряет свое «провпнцпальное», «экзотическое» значение, и с 
музыкой Стравинского оказывается «во главе угла», становясь води- 
тельницей всемирного музыкального искусства. 

То, что прежде Стравинский совершил в отношении русской му- 
зыки, он в настоящем периоде своей деятельности производит в му- 
зыке Запада. Он проверяет и выпрямляет линию ее развития, и вы- 
ясняет ее формальное наследство. 



На протяжении всей статьи, я ни разу не упомянул о «Мавре». 
Я сделал это сознательно. Об этой опере Стравинского нужно гово- 
рить особо. Здесь я скажу только, что по отношению к «Мавре» п рус- 
ская и францусская критика совершила фатальную ошибку. Ее ни- 
кто до сих пор не понял и не оценил. Между тем, это, может быть, са- 
мое замечательное из всего, что создал Стравинский за последние го- 
ды. Ее огромное значение несомненно. 

«Мавра» возрождает для Запада чистую оперную форму, забы- 
тую и утерянную. Для России она воскрешает неверно понятую и не- 
продолженную линию Глинки и Чайковского. Глинка был забыт и 
сдан в архпв. На Чайковского поплевывали всегда. Путь к ним был 



МУЗЫКА СТРАВИНСКОГО 



так засорен, что для того, чтобы «открыть» их снова, понадобилось не- 
преодолимое упорство Стравинского и его зоркость. «Маврой» Стра- 
винский доказал, что для нашего времени весь «упор» в русской му- 
зыке там, где Глинка и Чайковский, а не там, где «кучкисты». За- 
блуждаются все те, кто считает «кучкистов» прямыми. продолжателя- 
ми Глинки. Настоящая связь существовала только между Чайковским 
и Глинкой. Стравинский теперь принял это наследство. «Мавра» — 
это путь от «Жизни за Царя», через Чайковского — к возрождению 
оперы, как самостоятельной области музыкального искусства. 

Артур Лурье 

Париж, 
Апрель 1926. 



ДВА РЕНЕССАНСА 

(90-ые — 900-ые и 920-ые годы) 

В настоящее время существует несколько систем размышлений 
о русской революции, толкующих и раскрывающих ее причины и сущ- 
нпсть. Качество их весьма различно: от маниакальных жидо-масон- 
ских подозрений, через формально политические и экономические 
выкладки — ■ до подлинного историософского понимания. Однако, во 
всех случаях один факт остается нераз'ясненным — революционный 
срыв 1917-18 гг., которому суждено было определить новый цнкл в 
истории всей русской культуры, произошел в эпоху начавшегося ре- 
нессанса. Можно, конечно, сводить на нет культурный под'ем 90 — 
900 гг. (Вл. Соловьев, С. Н Трубецкой, Лопатин, Лосский, 3. Гиппиус, 
Розанов, Блок, Белый, Ремизов, Флоренский, Каринскпй, Тареев, Не- 
смелов, Зарин, Ал. Бенуа, «Мир искусства», «Символизм», «нео-сла- 
вянофильство», Стравинский, Кастальский ... ) п проводить линию 
русского государственного распада от 1 марта через этапы русско- 
японской войны, первой революции — непосредственно к военным 
неудачам 1915-16 гг. и самоупразднению самодержавия. Но это зна- 
чило бы «по иностранному» подходить к сложнейшей сущности рус- 
ской ЖИЗНИ. 

Нельзя также основываться и на расчлененном анализе отдель- 
ных сторон и элементов дореволюционного прошлого. Если в некото- 
рых и, может быть, даже многих случаях такой метод п показал бы 
действительную отсталость и неблагополучие в среде русского хо- 
зяйства, политики и даже культуры, то общее, непосредственное, 
ощущение ренессансного под'ема 90-900 гг. этим все равно не опро- 
вергнуть. 

Пусть этот ренессанс основывался на ложных устоях п пред- 
ставлениях, он тем не менее наличествовал. Важно установить, что 
историческая мутация, которая привела к нарождению нового исто- 
рического вида России и в корне изменила ее государственные пер- 
спективы п внутреннюю расценку ряда явлений, произошла в не- 
ожиданный срок, многих застала врасплох п резко прервав какой го, 
хотя бы в формальном отношении положительный культурный про- 



ДВА РЕНЕССАНСА 1о/ 

цеее, начисто уничтожила складывавшуюся было государственно- 
общественную традицию ближайшего прошлого. 

Трудно сказать, есть ли возможность вообще установить некий 
исторический закон русского развития, согласно которому кризисы 
и катастрофы неизменно совпадают в нем с начальными сроками 
ренесеансных процессов, срывая их эволюционную планомерность, 
размыкая непосредственную преемственность и тем самым двигая 
жизнь поступательными толчками и жестокими перебоями. Во вся- 
ком случае события 90-900 гг. подобную закономерность могли бы 
подтвердить. 

II 

Если рассматривать с точки зрения внутренно-соцпальной ди- 
намики состояние передовой русской интеллигенции 80-900 гг., по 
сравнению с началом и серединой второй половины 19 в., то порази- 
тельным оказывается то действенное бессилие, тот упадок поступа- 
тельной воли и какая то неблагополучная оседлость, которыми опре- 
делился весь ее жизненный уклад в предреволюционную пору. II это 
попреки Гос. Думе, земствам, земско-городскпм об'единениям, воен- 
но-промышленным комитетам, кооперативам и пр. Социальная встре- 
воженность, транс обличительства и фанатическая подвижность (а в 
некоторых случаях и подвижничество) русской интеллигенции 40-80 
гг. сменились формально деловым политическим оппозиционерством, 
расчетливой тактикой — у одних, и комфортабельным отсутствием ин- 
тереса к социальным проблемам — у других. Можно ужасаться идеоло- 
гической слепоте и душному провинциализму русского народоволь- 
чества, но нельзя не признавать его действенной одержимости и вы- 
носливости. Декабрьский мятеж (гвардейский) всколыхнул лишь по- 
верхность русской жизни, но он все же был широко охватывающим 
историческим движением, а не простым политическим выпадом и де- 
монстрацией. Начиная с -10-х гг. волнение начало проникать все 
глубже и слежавшаяся толща русского быта стала быстро поддавать- 
ся разрежению и расслоению. Все разночинно-армейское (но все же 
дворянское) народнпческое движение второй половины 19 в. унасле- 
довало от декабристов их общественную взволнованность и способ- 
ность легко и беззаветно сниматься с корней. «Хождение в народ», 
при всем безвкусии и идейном убожестве, было со своей точки зрения 
праведным и страстным бегством в (на) святую землю, стихийным 
влечением к предмету своего лже-обоженпя. Люди, ужаленные всем 
виденным и надуманным, снимались с мест, становились «бегуна- 



п. сувчинский 



ми», псступленно рьяными и сухопарыми. Это было страшное, пре- 
ступное порою, но все же жизненное дело живых людей. Конечно, и 
народовольцы были во многом обывателями, с спутанными и запазды- 
вавшими мыслями, но подвижность, риск и исступленное притяже- 
ние к идее и «мечте» делалп их, по сравнению с оседлой обществен- 
ностью, все же пионерами и даже героями. 

Интеллигентская Россия 40-80 гг. была воспаленной и бродя- 
чей, и правительство верно ощущало и понимало всю опасность этой 
зыбкой подпочвы и всячески старалось способствовать (жестоко и 
неумело) оседанию взболтавшихся частиц едкой эмульсии тогдашней 
общественности. И это намерение в значительной степени реакции 
удалось, но вместе с осуществлением пришло еще худшее зло... 

К 80-90 гг. революционное бродяжничество как широкое движе- 
ние было подавлено. Мелкая и средняя интеллигенция, подорванная 
реакцией, оседает и начинает пускать корни, но не в землю, а в гущу 
чеховской обывательщины и начинает предаваться в жутком цепене- 
нии безконечным разговорам о прогрессе, «изящпой» жизни и о том, 
что будет через тысячу лет. Армейские заговорщики 70-80 гг. стано- 
вятся героями «Поединка». Воля к социальному действию в значи- 
тельной мере подточена, зато лихорадочно и путано начинает рабо- 
тать голова... 

Кроме прямой и неумело суровой правительственной реакции 
был еще один фактор, который подточил силы интеллигенции и запу- 
тал ее миросозерцание — это противоречивое сочетание в 60-80 гг. 
поздней славянофильской проповеди с зарождением русской псевдо- 
капиталистической буржуазии европейского образца. Кажется не- 
понятной чудовищная революционная травля, преследовавшая Алек- 
сандра II. Между тем она изобличала то внутреннее неблагополучие, 
ту роковую культурно-идеологическую путаницу, в которой очутилась 
Россия после 61 г. Революционеры-террористы той поры, конечно, не- 
правы, но симптоматичны. Они в слепой конвульсии, своими безум- 
ными делами свидетельствовали об уродстве и злокачественности со- 
вершавшихся в самой сердцевине русской жизни процессов, приво- 
дивших к противузаконному сочетанию и срощению тогдашнего рос- 
сийского империализма (прусского образца) с правительственным 
сентиментальным славянофильством, неистового разлагающего «нут- 
ра» народника-Достоевского — с либерально-западнической просве- 
щенной сановностыо Лорис-Меликова и позже православно-самодер- 
жавного ледяного деспотизма Победоносцева с индустриальным кон- 



ДВА РЕНЕССАНСА 



цессионпзмом и грюндерской горячкой 90 гг. (Губонин, Поляков, 
Утин...) 

Нз темных десятилетий конца прошлого века передовые ряды 
русской интеллигенции вышли по двум основным путям. Одна часть 
пошла в сторону романтического идеализма и тотчас же обессилела 
в соловьевском эпигонстве. Этот интеллигентский стан, быстро за- 
волоченный декадентскими и символистическими туманами, остава- 
ясь политически прогрессивным и даже революционным, потерях 
всякое представление о реальной действительности. Другая часть 
интеллигенции стабилизировалась па интересах легальной и полу- 
легальной общественности различных оттенков. Это привело к Гос. 
Думе, к октябристам, кадетам, националистам и т. п. 

Нет ничего более внутренно не русского, всесторонне ошибоч- 
ного и стилистическп фальшивого, чем все Думы Таврического Двор- 
ца, которые привели к логическому концу — к разгону Учредитель- 
ного Собрания. Сколько было бурных заседаний, конфликтов, уличе- 
ний, разоблачений и крылатых слов и как мало действительной жиз- 
ни. Как будто бы в прошлом и не бывало социальной воодушевлен- 
ностп декабристов и народников. Вместо работы по созданию боль- 
шого движения, широкого действия (а в этом только и нуждалась 
Россия) — наивное позерство на деловой, «благополучный» парла- 
ментаризм Европы (да и парламентаризма-то не было) ; п, конечно, 
прав был Розанов, когда в 18 г., вспоминая поездку русских «парла- 
ментариев» в Лондон, яростно писал, что Дума «продала народность, 
продала веру»... «нашей паве хочется везде показаться...» Прав по- 
тому, что с упоением подделываться к формам европейской полити- 
ческой благопристойности и в то же время терять ощущение и па- 
мять подлинных русских социальных движений, а вместе с этим и 
чувство реальности — означало действительную деградацию руко- 
водящих интеллигентских кругов. Столыпин, октябристы, кадеты... 
были тактиками (хорошими ли?), а не идеологами-двигателями. Они 
по разному отстраняли революционные кулаки, позволяя за своей 
спиной рушиться самодержавию, прикрывая временную возможность 
для одной части интеллигенции интересоваться Штейнером, Далъ- 
крозом п издавать «Золотое Руно», «Апполон», «Старые Годы»... 
а другой капитализироваться (строительство зданий под банки в 
900 гг. породило даже особый архитектурный стиль). Но между идео- 
логией и реальностью была пропасть. «Башня» Вяч. Иванова и зем- 
ский начальник, проводящий столыпинскую аграрную реформу — 
это абракадабра, Последней попыткой перейти от политики к движе- 



П. СУВЧИНСКИИ 



мю была мрачная затея «Союза русского народа», но о ней лучше 
не говорить. А последним народным героем — до Ленина — не был 
ли о. 1оанн Кронштадтский?... Не Гапон-же? 

Между тем после кустарной и провинциальной идеологии рус- ' 
ских народнпков, блестящая, «всеразрешающая» и в Европе сформу- 
лированная система марксизма оказывалась соблазнительной. Не 
спасли от этого соблазна никакие символизмы и неославянофиль- 
ства, так как не имели чутья к социальному делу. Но проводниками 
марксизма стали уже не прежние идейные интеллигенты, не преж- 
ние бегуны и ошалевшие кликуши, а революционеры-спецы, для ко- 
торых революция стала предприятием, расчптанным и размеренным. 
Те люди, что в свое время «ходили» и «бегали» в народ, отяжелели 
и осели. Новая интеллигенция частью облагопрпстоилась в кадетской 
и октябристской партиях, частью эстетствовала, частью же сошла 
на нет, подготовляя «соглашательство» 18-го г. и инородческое за- 
силие. Причины этого паралича нужно искать в правительственной 
реакции конца 19 в.. Подрезав в корне народническую энергию ин- 
теллигенции, оно само и вызвало то инородческое засплие, которое 
в нашу пору так всех удивляет. И это понятно. В инородческой среде 
накопилось много затаенной злобы и ненависти, но вместе с тем, в 
прошлом, русское еврейство не знало общественных поражений, ко- 
торые испытала русская интеллигенция. Во весь бунтарский 19 в., ко- 
торый так дорого обошелся русской интеллигенции, оно вовсе не вы- 
ходило на сцену и тем сохранило свои революционные силы. 

Будучи выпущенной из рук упадочным самодержавием и осев- 
шей, пли потерявшей инициативу социального дела интеллиген- 
цией*), — русская стихия оказалась схваченной марксистами-про- 
фессионалами. 

III 

Русский культурный ренессанс конца 19-го века, захвативший 
все последующие десятилетия, определился прежде всего исцелением 
интеллигенции от нигилистического безумия 60-80 гг. Однако, выходя 
из этого круга мыслей и веры, наиболее современные тогдашние по- 
коления одновременно переставали чувствовать всю остроту и цен- 
тральность русской социальной проблемы и теряли сознание русско- 



*) Истерическая и слабосильная жестикуляция с-р ов в пред- 
болыпевицкую пору революции — с трагической очевидностью рас- 
крыла всю упадочную несостоятельность позднего народничества, 



ДВА РЕНЕССАНСА 141 

го политического неблагополучия. Дело в том, что шестидесятничес- 
кив нигилизм был скорее практикой, чем теорией. Быть в свое вре- 
мя нигилистом значило лихорадочно интересоваться принципиаль- 
но общественной стороной жизни. Вся «социология» тех годов была 
окрашена и отравлена нигилистической эмоциональностью. Поэтому, 
приходя в себя от шалого дурмана, интеллигенция соответственно 
охладевала и к реально прикладным социальным вопросам. После 
«эпохи великих реформ» некоторая часть русского дворянства сочла 
свою освободительную мпсспю законченной. Социально-втическая 
проблема, которая в свое время так волновала декабристов и народ- 
ников, перестала ощущаться живой болью, способной перевернуть 
всю биографию человека и превратилась в предмет формально поли- 
тического интереса. Толстой был последним фанатиком - проповед- 
ником, завершителем цикла русского общественно - революционного 
диллетантизма. Не будучи по существу социологичным, и сводясь к 
«свободному» учительскому морализму, «толстовство» не породило 
социального движения и не смогло конкурировать, в смысле влияния, 
ни с реакционным «здравомыслием», ни с системной революцией. В 
результате — Ленин победил Толстого... 

Болыневпцкая революция в корне изменила не одну лишь со- 
циально-политическую структуру былой России. Прервав обществен- 
но-идейный канон 900-х гг., она устанавливает обстановку для вы- 
работки нового культурного типа и для развития нового культурно- 
го темперамента. 

Вне связи с отвращением к коммунистической власти нельзя не 
признать, что за последние годы в России до максимума напряглось 
чувство социально - практической стихии. Именно эта стихпя и обез- 
вреживает ядовитость коммунистической доктрины, превращая «фи- 
лософский» материалистический монизм Ленина в стихийный прак- 
тицизм народной массы. Русская революция в народном понимании 
не атепстична и не соцпалистична, а стихийно практична. Раскрыл- 
ся огромный плацдарм, на котором по новому сталкиваются, насту- 
пают и отступают такие социальные силы, которые давно не уча- 
ствовали в реальной жизни русской государственности. Большевики 
сдвину. I со своих мест тысячи оседлых людей. Наново развивается 
социальная подвижность, специфически русское континентное кочев- 
ничество и страсть к социальному делу. Из рук революцпонеров-спе- 
цов это дело постепенно отнимается.По сравнению с оживающей мно- 
госложностью жизни — бессильно элементарное доктринерство комму- 
низма. Революционно социалистический плановой распорядок жизни, 



142 п. сувчинский 

пытающийся (как когда то самодержавие) стабилизировать миллион- 
ные массы, срывается и пятится перед растущей молекулярной под- 
вижностью народной среды. Следовало бы задуматься п над самой 
компартией: не является ли ее наличный состав, в какой то части, 
лишь впервые государствоподобно организованной массой прежних 
«бегунов», воскресших и нашедшихся в общем сдвиге и смятении 
революции. Подвижность п зыбкость русской социальной 
массы достигают в настоящее время тех размеров, при которых 
в ней начинает развиваться характерная психология и общая на- 
строенность прошлого кочевья. Сталкиваясь с пафосом советского 
организационпзма и несомненно заражаясь им, эта психология и 
настроенность могут определить собой в будущем совершенно ис- 
ключительное по силе и внутренней значительности духовно-социаль- 
ное движение. Ибо в структуре русского типа и в закономерностях 
русской истории есть таинственная связь между началами мистики 
н практики, между движениями социальными и религиозно-духовны- 
ми, между кочевьем и организованностью. Все наиболее яркие и 
внутренно устойчивые религиозные движения имели всегда социаль- 
но практическую обращенность и сдвигаясь, и срываясь со своих 
мест и корней русская масса всегда получала удивительную способ- 
ность к организации и выносливости (старообрядчество, мистичес- 
кое сектантство). 

Болезненную оседлость п небрежение к реально-практической 
стихии жизни интеллигенция 90-900-х гг. искупила своим полным 
уничтожением. В каких то новых болыпевицких людях тяга к со- 
циальному делу и жизненной подвижности проснулась с необычайной 
силой, и конечно только на этих началах и будет основываться — а 
уже основывается — новый русский ренессанс 920-х годов. 

П. П. Сувчинсшш 



ПОЭТЫ И РОССИЯ 

Никогда поэты не занимали такого шеста в русской жизни, как 
в наше, революционное, время. Ими, с 1905 года пишется самая зна- 
чительная страница пашего самопознания. Правда, их голос доходит 
до немногих, и те не всегда имеют уши. Но ото в порядке вещей, что- 
бы пророков не слышали, не слушали и не узнавали. В пророческой 
же природе современной русской поэзии сомневаться уж нельзя, — ■ 
слишком она очевидна. И дело, конечно, не в отдельных, «поразитель- 
ных предсказаниях» (вроде прославленного и затасканного Лермон- 
товского «Настанет год, России черный год»), в конце концов слу- 
чайных и лишенных необходимости, а в том, что в наши дни русские 
поэты снова стали чувствилищем народной души, в которой события 
совершаются раньше чем в мире событий гражданских. Флаг поэзии 
взвивается ветром истории прежде чем приходит в движение поверх- 
ность народного моря. 

Поэзия 19-го века была лишена этой нророчественностп. Золо- 
той Век нашей поэзии был обращен лицом в прошлое. Позднейшая 
поэзия была оторвана от общей жизни России, и питалась поверхно- 
стными соками, — отсюда ее худосочие . Одно исключение — Не- 
красов. У него и, гораздо раньше, у Державина была та со-чувствен- 
вость общей жизни, которой отмечены высшие поэты современностп. 
Поэтому Державин и Некрасов самые близкие нам теперь поэты. На- 
чала Державинское и Некрасовское, — начала восторга и со-стра- 
данпя, начала современной нам Русской поэзии. 

При всем их внешнем, и внутреннем, несходстве, общего у Дер- 
жавина и Некрасова то, что они поэты более чем личные, — граж- 
данские, национальные, политические ( гооп роНИкоп ), словом 
поэты общей жизни. И другие поэты (Пушкин, Тютчев) писали сти- 
хи на политические и общественные темы, — но подлинно «граждан- 
ские» поэты, как Державин и Некрасов отличаются от других тем, 
что их творчество устанавливает некоторый знак равенства между 
общим и частным, и что ими жизнь общая переживается, как неот- 
дельная от своей. У Державина рамки личного раздвинуты настолько, 



144 д. святополк-мнрсьнн 

что включают высокие п обширные переживания торжествующей 
России; у Некрасова, наоборот, «страдания народа» как бы сжи- 
маются до совпадения со страданиями личными.*) Но и у того и у 
другого общее слито с личным, и поит — чувствилище «общества». 
Отсюда свойственная обоим поэтам гиперболичность, некоторое, как 
бы, отсутствие чувства меры, столь резко отделяющее их от великого 
гуманиста и «личника» Пушкипа. 

При таком сходстве, такое же, если не еще большее различье; 
Победный, восходящий, мажорный строй Державина — 
«Необычайным я пареньем 
От тленна мира отделюсь». 
II мученический, нисходящий, минорный у Некрасова — 
«Холодно, странничек, холодно, 
Холодно, родименькой, холодно». 

В поэзии предреволюционной, поскольку она была «граждан- 
ской», господствовало начало Некрасовское. Начало Державииское, 
после больше чем столетнего сна, впервые вновь зазвучало в поэзии, 
гражданской п негражданской, наших дней.. 

Когда после 1905 года впервые были услышаны гражданские, 
«некрасовские» стихи символистов, на них мало обратили внимания, 
разве что удивились, как это «декаденты», начавшие реакцпей про- 
тив «гражданской поэзии» 80-х годов (которая не была, конечно, ни 
гражданской, ни поэзией, а всего только интеллигентским дребезжа- 
нием), вдруг занялись не своим делом. На поверхности «обществен- 
ного» сознания эпоха Третьей Думы была одной из самых благопо- 
лучных, наименее трагических эпох Русской истории. Новая, обуржу- 
азенная, интеллигенция устраивалась не на вулкане. Был Золотой 
Век эстетики и экономики. Революция исчезла. Мы обогащались и 
развивались, и с высоты Аполлона и Речи посматривали с презре- 
нием на допотопное Русское Боштство. Но в глубине национальной 
жизни происходило другое. II то, чего не слышали газеты, слышали 
поэты. Гражданская поэзия Блока (ив меньшей мере Белого) была 
ветром из близкого будущего, ветром — 



*)У Некрасова есть и другой путь совпадения с общим , с эти- 
ми несходный, путь подлинного народного, сверх-индивпдуального 
творчества («Коробейники» «Кому па Руси жить хорошо» и т. д.) в ко- 
тором «страдания» уже преодолеваются общностью. 



С Галицнйских кровавых полей 
за которым вставали 

Неслыханные перемены, 
Невиданные мятежи. 

Новое, высокое бремя пророчества и со-чуветвования с еще не 
наставшими страданиями народа принимали на себя поэты, и особен- 
ность этого факта подчеркивалась тем, что принимал это бремя, са- 
мый индивидуальный, самый замкнутый, самый бесплотный из поэ- 
тов. Не менее удивительно была пророческая и некрасовски со-чув- 
ственная настроенность у поэта еще более личного, (и к тому же го- 
раздо менее стихийного и очень «только-человеческого») — Анны 
Ахматовой, в стихах ее написанных в июле 14-го года. И еще уди- 
вительнее, может быть, первые звуки «Державинской» гражданствен- 
ности, (первые раскаты революционного грома) в поэмах написан- 
ных в глушайшпе для Революции годы войны, — шарлатаном и шу- 
том, ходившим еще тогда в желтой кофте и никем из революционеров 
в серьез не принимавшимся — Владимиром Маяковским. Все эти 
предчувствия не были случайны и разрознены, — они органически 
и неразрывно входил в целое творчества каждого из этих поэтов (те- 
ряли даже свою понятность вне связи с этим целым). Вместе же они 
сливались в один грозный гул надвигающихся Событий. 

Переставши после Революции быть пророчественной, «Некрасов- 
ская» линия не сразу умолкла и не сразу ослабла. Наоборот, самые, 
может быт, сильные ее создания возникли после События — Две- 
надцать Блока, лучшие гражданские стихи Ахматовой. Но общая 
тональность русской поэзии стала меняться. Ее равнодействующая 
впервые после многих поколений из нисходящей стала восходящей: 
Есть символический смысл в дате и в имени книги Бориса Пастерна- 
ка, написанной летом семнадцатого года, — Сестра Моя Жизнь: на 
человеческой памяти ни один русский поэт с такой сестрою не бра- 
тался. 

В младшей, после-революционной поэзии господствует мажор- 
ная, восходящая, «Державинская» тональность. Державннское нача- 
ло воскресло в поэзии Гумилева, Маяковского, Пастернака, Марины 
Цветаевой. (То, что эти поэты существовали уже до 17-го года, кро- 
ме общеизвестного факта, что история не считается с хронологией, 
только подтверждает пророческую природу поэзии). 

Кроме мажорности, этих поэтов об'едипяет еще одна черта, — 

10 



Д. СВЯТОПОЛК-МИРСКИЙ 



то, что можно было бы назвать их не-, или сверх-человечностью. В 
этом опять, они через голову 19-го века подают руку Державину. Уз- 
кие границы человеческой меры, предписанные нам Пушкиным и 
укрепленные великими реалистами — перейдены. Мир возвращается 
в поэзию. Северное Сияние Ломоносова перекликается с Солнцем 
Маяковского, и золотые стерляди Державина с красными быками Гу- 
милева. И не только 18-ый век (наше средневековье, по верному слову 
Кохановской, и, конечно, раннее средневековье космических мифов, а 
не схоластиков и трубадуров) приближается к нам. До-Петровская 
Россия, Аввакум и Игорь, и вся народная поэзия (уже не в сенти- 
ментально-славянофильском преломлении) становятся нам ближе. 
«Вдруг стало видно далеко во все концы света», слова Гоголя, 
знаменательно стоящие эпиграфом к одному из удивительнейших 
стихотворений Сестры моей жизни. И Россия, как единство, как один 
рост, «от князя Игоря до Ленина» для нас реальнее и зримее, чем 
была когда пибудь. 

И еще одно — современная, рожденная из декадентства, «отор- 
ванная от почвы», настойчиво-индивидуальная и оригинальная поэ- 
зия наших дней, чуть ли не впервые за все существование нашей ли- 
тературной поэзии, перекликается с поэзией народной — с современ- 
ной частушкой. 



Кн. Д. Святополк- Мпрскии 



ТРИ столицы 

Старая тяжба между Москвой и Петербургом становится вновь 
одной пз самых острых проблем русской истории. Революция — столь 
богатая парадоксами — разрубила ее по славянофильски. Впрочем, 
сама проблема, со времени Хомякова и Белинского, успела изменить 
свой смысл. Речь идет уже не о самобытности и Европе, а о Востоке 
и Западе в русской истории. Красный Кремль — не символ нацио- 
нальной святыни, а форпост угнетенных народов Азии. Этому сдвигу 
исторпи соответствует сдвиг сознания: евразийство расширяет 
и упраздняет старое славянофильство. Но другой член антитезы, 
западничество, и в поражении своем сохраняет старый смысл. Дрях- 
леющий, зарастающий травой, лишенный имени Петербург духовно 
живет своим отрицанием новой Москвы. Россия забывает о его суще- 
ствовании, но он еще таит огромные запасы духовной силы. Он все 
еще мучительно болеет о России и решает ее загадку: более, чем когда- 
либо, она для него сфинкс. Если прибавить, что почти вся зарубеж- 
ная Россия — лишь оторванные члены России петербургской, то ста- 
новится ясным: Москва и Петербург еще не изжитая тема. Револю- 
ция ставит ее по новому и бросает новый свет на историю двухвеково- 
го спора. 

I 

Как странно вспоминать теперь классические характеристики 
Петербурга, из глубины Николаевских годов: Петербург — чиновник, 
умеренно-либеральный, европейски-просвещенный, внутренне черст- 
вый и пустой. Миллионы провинциалов, приезжавших на берега Невы 
обивать пороги министерских канцелярий, до самого конца смотрели 
так на Петербург. Оттого и не жалеют о нем: немецкое пятно на рус- 
ской карте! Уже война начала его разрушение. Похерила ненавист- 
ный «бург» эвакуировала Эрмитаж, скомпрометировала немецкую на- 
уку. Город форменныых виц-мундиров, уютных василеостровских нем- 
цев, шикарных иностранцев — революция слизнула его без остатка. 



Е. БОГДАНОВ 



Но тогда и слепому стало ясно, что не этим жил Петербург. Кто посе- 
тил его в страшные, смертные годы 1918 — 1920, тот видел, как веч- 
ность проступает сквозь тление. Разом провалилось куда-то «чрево» 
столицы. Бесчисленные доходные кубы, навороченные бездарными 
архитекторами четырех упадочных царствований, — исчезли с глаз, 
превратились в руины, в пещерное жилье доисторических людей. В 
городе, осиянном небывалыми зорями, остались одни дворцы и при- 
зраки. Истлевающая золотом Венеция и даже вечный Рим бледнеют 
перед величием умирающего Петербурга. Рим — Петербург! Рим 
опоясал Средиземное море кольцом греческих колонн, Ото)! и мы- 
слей. Рим наложил на южные народы легкие цепи латинских законов. 
Петербург воплотил мечты Палладио у полярного круга, замостил бо- 
лото гранитом, разбросал греческие портики на тысячи верст среди 
северных берез и елей. К самоедам н чукчам донес отблеск греческо- 
го гения, прокаленного в кузнице русского духа. Кто усомнится в 
том, что Захаров самобытнее строителей римских форумов, и что 
русское слово, раскованное Пушкиным, несет миру весть благодат- 
нее, чем флейты Горация и медные трубы Вергилия? 

Русское слово расторгло свой тысячелетний плен и будет жить. 
Но Петербург умер и не воскреснет. В его идее есть нечто изначаль- 
но-безумное, предопределяющее его гибель. Римские боги не живут 
среди «топи блат» ; железо кесарей несет смерть православному цар- 
ству. Здесь совершилось чудовищное насилие над природой и духом. 
Титан восстал против земли и неба, и повис в пространстве на гра- 
нитной скале. Но на чем скала? Не на мечте ли? 

Петербург вобрал все мужское, все разумно-сознательпое, все гор- 
дое и насильственное в душе России. Вне его осталась Русь, Москва, 
деревня, многострадальная земля, жена и мать, рождающая, согбен- 
ная в труде, неистощимая в слезах, не успевающая оплакивать детей 
своих, пожираемых титаном. Когда слезы все выплаканы, она посла- 
ла ему проклятье. Бог услышал проклятье матери, «коня и всадни- 
ка его ввергнул в море». 

При покорном безмолвии Руси, что заполняет трагическим со- 
держанием петербургский период? Борьба Империи с порожденной 
ею культурой, — еще резче: борьба Империи с Революцией. Это борь- 
ба отца с сыном, — не трудно узнать фамильные черты: тот же дух 
системы, «утопии», беспощадная последовательность, «западниче- 
ство», отрыв от матери-земли. В революции слабее отцовские черты 
гуманизма, зато сильнее фанатические огоньки в глазах — отблеск 



три столицы 149 

материнской веры, но, пожалуй, сильнее и тяга к ней, забытой, непо- 
нятной матери. Народничество — болезнь этой неутоленной сынов- 
ней любви. Отец не знает ни любви, ни тоски по ней. Он довольству- 
ется законным обладанием. 

Размышляя об этой борьбе перед кумиром Фальконета, как не 
смутиться, не спросить себя: кто же здесь змий, кто змпеборец? Царь 
ли сражает гидру революции, или революция сражает гидру царизма? 
Мы знаем земное лицо Петра — искаженное, дьявольское лицо, хра- 
нящее следы божественного замысла, столь легко восстанавливаемо- 
го искусством. Мы знаем лица революционеров — как лица архан- 
гелов, опаленные печалью. В жестокой схватке отца и сына стирают- 
ся человеческие черты. Кажется, что не руки и ноги, а змеиные коль- 
ца обвились и давят друг друга, п яд истекает из разверстых пастей. 
Когда начиналась битва, трудно было решить: где демон, где ангел? 
Когда она кончилась, на земле корчились два звериных трупа. 

Империя умерла, разложившись в невыносимом зловонии. Рево- 
люция утонула в крови и грязи. Теперь нет города в России, где бы 
не было Музея Революции. Это верный признак ее смерти: она на 
кладбище. Дворцы царей — тоже музеи. Да и вся Европа преврати- 
лась в сплошной Музей Русской Империи — или, что одно и то же, 
в ее кладбище. Когда ходишь по Зимнему Дворцу, превращенному в 
Музей Революци, или по Петропавловской крепости, то начинаешь 
уже путать: чьи это памятники и чьи гробницы: цареубийц или ца- 
рей? 

Ужасный город, бесчеловечный город! Природа и культура со- 
единились здесь для того, чтобы подвергать неслыханным пыткам че- 
ловеческие души п тела, выжимая, под тяжким давлением прессов, 
эссенцию духа. Небо без солнца, промозглая жижа под ногами, ка- 
менные колодцы дворов среди дворцов и тюрем, — дома-гробы, с пер- 
спективой трясины кладбища, — туберкулез и тиф, изможденные ли- 
ца тюремных сидельцев... И закон жизни — считай минуты, секунды, 
беги, гори, колотись сердце, пока не замолчишь навсегда! Для при- 
шельца из вольной России этот город казался адом. Он требовал от- 
речения — от солнца, от земли, от радости. Умереть для счастья, что- 
бы родиться для творчества. Непримиримо враждебный всякому язы- 
честву, не взирая на свои римские дворцы, он требовал жизни аскета 
и смерти мученика, Над каждым жильем поднимался дым от челове- 
ческих всесожжении. Если бы каждый дом здесь поведал все свое про- 
шлое — хотя бы казенной мраморной доской — прохожий был бы 



150 Е. БОГДАНОВ 

подавлен этой фабрикой мыслей, этим костром сердец. Только корен- 
ные петербуржцы — есть такая странная порода людей — умели как- 
то приспособиться к почве, создать быт, выработать защитный цвет 
души. Они острили над жизнью и смертью, уверенным мастерством 
заменяли кровь творчества — шлифовальщики камней, снобы без- 
укоризненного. Спасибо мэтрам неряшливой, распущенной России, но 
не ими оправдываются граниты Невы и камни Петропавловской кре- 
пости. Провинциалы, умиравшие здесь, лучше их слышали голос Пе- 
тербурга, 

Да, этот город торопился жить, точно чувствовал скупые пределы 
отмеренного ему времени. Два столетия жизни, одно столетие мысли, 
немногим более сроков человеческой жизни! За это столетие нужно 
было, наверстав молчание тысячи лет, сказать миру слово России. 
Что же удивительного, если, рожденное в муках агонии, это слово бы- 
вало часто горьким, болезненным? Аскетизм отречения Петербург 
простер — до отречения от всех святынь: народа, России, Бога. Он 
не знал предела жертвы, и этот смертный грех искупил жертвенной 
смертью. 

Россия приняла факел из его холодеющих рук. О если бы он не 
потух на ветру ее степных дорог, не заглох под мерою косного, уют- 
ного быта, не разошелся на тысячи мелких свечечек!.. 

Чем же может быть теперь Петербург для России? 

Не все его дворцы опустели, не везде потухла жизнь. Многие из 
этих дворцов до чердаков набиты книгами, картинами, статуями, 
Весь воздух здесь до такой степени надышан испарениями человече- 
ской мысли и творчества, что эта атмосфера не рассеется целые деся- 
тилетия. Даже большевики, не останавливающиеся ни перед чем, не 
решились тронуть этих сокровищ из старых стен. Эти стены будут 
еще притягивать поколения мыслителей, созерцателей. Вечные мы- 
сли родятся в тишине закатного часа. Город культурных скитов 
и монастырей, подобно Афинам времен Прокла, — Петербург оста- 
нется надолго обителью русской мысли. 

Но выйдем из стен Академии на набережную. С Невы тянет 
влажный морской ветер, — почти всегда западный ветер. Не одни на- 
воднения несет он Петровской столице, но и дух дальних странствий. 
Пройдитесь по последним линиям Васильевского Острова или к устью 
Фонтанки, на Лоцманский островок, — и вы увидите просвет моря, 
отшвартовавшийся пароход, якоря и канаты, запах смолы и соли, — 
и сердце дрогнет, как птица в неволе. Потянет в даль, на чудесный 



ТРИ СТОЛИЦЫ 101 

Запад, омытый Океаном, туда, где цветут сады Гесперид, где из лона 
вод возникают Острова Блаженных. Иногда шепчет искушение, 
что там уже нет ни одной живой души, что только мертвые блаженны. 
Все равно, тянет в страну призраков, «святых могил», неосуществлен- 
ной мечты о свободной человечности. Тоска целых материков — Ев- 
разии — по Океану скопилась здесь, истекая узким каналом Невы в 
туманный, фантастический Балт. Оттого навстречу западным ветрам 
с моря дует вечный «западнический» ветер с суши. Петербург оста- 
нется одним из легких великой страны, открытым западному ветру. 

Не сменил ли он здесь, на Кронштадтской вахте, Великий Новго- 
род? Мы в школе затвердили: «Шлиссельбург-Орешек», но только 
последние годы с поразительной ясностью вскрыли в городе Петра го- 
род Александра Невского, князя Новгородского. Революция, ударив 
всей тяжестью по Петербургу, разогнала все пришлое, наносное в 
нем, — и оказалось, к изумлению многих, что есть и глубоко почвен- 
ное: есть православный Петроград, столица Северной Руси. Многие 
петербуржцы впервые (в поисках картошки!) исколесили свои уезды, 
и что же нашли там? На предполагаемом финском болоте русский су- 
глинок, сосновый бор, тысячелетние поселки-погосты, народ, со- 
хранивший в трех часах езды от столицы песни, поверья, богатую 
славянскую обрядность, чудесную резьбу своих изб, не уступающую 
вологодским... II среди этих изб Старая Ладога с варяжскими стена- 
ми, с древнейшей росписью, память о новгородских крепостях — Ям. 
Копорье, Ивангород — о шведских могилах — следы вековой тяжбы 
племен. Ижорские деревни, эстонские хутора среди славянского моря 
говорят о глухой, но упорной этнографической борьбе, борьбе дере- 
вьев, сплетающихся ветвями в глухом лесу, отвоевывая у чужих по- 
род каждую пядь почвы, каждый луч света. Когда бежали русские из 
опустелой столицы, вдруг заговорила было по-фински, по-эстонски 
петербургская улица. И стало жутко: не возвращается ли Ингерман- 
ландия, с гибелью дела Петрова, на берега Невы? Но нет, русская 
стихия победила, понажала из ближних и дальних уездов, даже гу- 
берний, возвращая жизнь и кровообращение в коченевшую Северную 
Коммуну. В ту пору отмирали кровеносные сосуды по всему телу Рос- 
сии, и с особенной ясностью прощупывались естественные, географи- 
ческие связи. Петербуржцы чувствовали тогда : Москва на краю све- 
та, Украина едва лп вообще существует, но близки, ощутимы Ладога, 
Новгород, Псков, Белозерск, Вологда. Пока мешечничал обыватель, 
искусствоведы, этнографы исколесили всю Северо-Восточную Русь, 



Е. БОГДАНОВ 



чьи говоры сливаются на питерских рынках, и связи эти не заглох- 
нут. 

В последние годы перед войной новгородские церковки и часов- 
пи одна за другой начали возникать по окраинам столицы — памят- 
ник новых художественных вкусов и древней народной религиозности, 
Интеллигенция почти не замечала народного православного Петер- 
бурга с его чудотворными иконами, лепными угодниками, накаленной 
— быть может, как нигде в России — атмосферой пламенной веры. 
Только скандалы хлыстов или братцев привлекали внимание. Теперь 
остатки старой интеллигенции вросли в этот народный церковный 
массив и внесли в него чистую пламенность новых культурных ката- 
комб. Есть верная молва, что в последние дни Оитппой Пустыни один 
из ее старцев послал свое благословение Петрограду, «самому свято- 
му городу во всей России». 

Богат и сложен Великий Новгород. Мы и сейчас не понимаем, 
как мог он совместить с буйным вечем молитвенный подвиг, с рус- 
ской иконой ганзейский торг. Все противоречия, жившие в нем, вос- 
ресли в старом и новом Петербурге... Васька Буслаев предсказал уже 
нигилизм, как Садко, гусляр и купец, -- вольнолюбивое, широкое твор- 
чество. Есть в наследстве Великого Новгорода завещанное Петербур- 
гу, чего не понять никому, кроме города святого Петра. Первое — за- 
вет Александра: не сдавать Невской победы, оборонять от ливонцев 
(ныне финнов) и шведов невские берега. Второе. Хранить святыни 
русского Севера, самое чистое и высокое в прошлом России. Третье. 
Слушать голоса из-за моря, не теряя из виду ганзейских маяков. За- 
пад, некогда спасший нас, потом едва не разложивший, должен войти 
своей справедливой долей в творчество национальной культуры. Не 
может быть безболезненной встреча этих двух стихий, и в Петербур- 
ге, на водоразделе их, она ощущается особенно мучительно. Но без 
их слияния — в вечной борьбе — не бывать и русской культуре. II 
хотя вся страна призвана к этому подвигу, здесь, в Петербурге, слы- 
шнее историческая задача, здесь остается, если не мозг, то нервный 
узел России. 



II 



Москва куда проще Петербурга, хотя куда пестрее его. Проти- 
воречия, живущие в ней, не раздирают, не мучают, как-то легко ужи- 
ваются в нарядной полихромии. Каждый найдет в Москве свое, для 



три столицы 10.;; 

себя, п если он в ней проезжий гость, то не может не почувствовать 
себя здесь совсем счастливым. 

Многоцветность архитектурных одежд, слой за слоем, как луко- 
вицу, покрывают тело Москвы. На каждой печать эпохи — настоя- 
щая ярмарка стилей, разбросанная в зелени садов под вольным не- 
бом и ласковым солнцем. Сама история утратила здесь свою траги- 
ческую тяжесть, лаская глаз пышностью декораций. За два века бла- 
годушного покоя развенчанная столица отвыкла от ответственности 
дела государева — ■ и такую любил ее народ: безвластную и воль- 
ную, широкую и святую. Вероятно, Москва, сердце России, любовь 
ее, не похожа на строгую царскую Москву, но новое чувство Москвы 
органически переработало памятники царского времени, утопив их в 
мягком свете благочестивых воспоминаний. 

Революция пощадила тело Москвы, почти ничего не разрушив 
— и ничего не создав в ней. Она лишь исказила ее душу, вывернув 
наизнанку, вытряхнув дочиста ее особняки, наполнив ее пришлым, 
инородческим людом. С тех пор город живет, как в лихородке — толь- 
ко не красной. Стучат машинки, мчатся форды, мелькают толстовки, 
механкп, портфели. В кабаках разливанное море, в театрах балаган. 
В учреждениях беличий бег в колесе. Ворочают камни Сизифы, рас- 
пускают за ночь, что наткали за день, Пенелопы. Здесь рычаг, кото- 
рым думали перевернуть мир, и надорвались, нажив себе неврасте- 
нию. Осталась кричащая реклама, порою талантливая, безумно сме- 
лая, которая облепила Москву, кричит с плакатов, полотнищ, флагов, 
соблазняет в витринах окон, играет электрическими миражами в не- 
бе. «Нигде, кроме, как в Моссельпроме»... «Пролетарии всех стран... 
покупайте облигации выигрышного займа!» 

Но ступите шаг от Тверской, от Никитской, и вы очутитесь в ти- 
хих, мирных переулочках, где редко встретишь прохожего, где гуля- 
ют на солнышке бабушка с внучком, вспоминая минувшие дни. Все 
так же гудит золотой звоп «сорока сороков», по-прежнему чист снег, 
и ярки звезды, по-прежнему странно волнуют в сумерках башни и 
зубцы древних стен. На несколько часов Москва, как добрая, старая 
няня, убаюкает истерзанного россиянина. 

За что Россия так любила Москву? За то, что узнавала в ней се- 
бя. Москва сохраняла провинциальный уклад, совмещая его с роско- 
шью и культурными благами столицы. Приезжий мещанин из Рыбин- 
ска, из Чухломы, мог найти здесь привычный уют уездного трактира 
и торговых бань, одпоэтажпые домики, дворы заросшие травой, где 



можно летом дуть самовар за самоваром, обливаясь потом, и услажда- 
ясь пением кенара пли граммофона, в зависимости от духа времени. 
Замоскворечье и сейчас огромный провинциальный, едва ли не уезд- 
ный, город, во всей его нетронутости. А чудесные дворянские усадьбы, 
с колоннами или без колонн, с мезонинами или без мезонинов, но не- 
пременно в мягком родном ампире — разве не кажутся перенесенны- 
ми сюда прямо пз глуши Пензенских и Тамбовских деревень? Хотите 
видеть теперь, воочпю, как жили в них поколения наших дедов? — 
Пойдите в дом Хомяковых на Собачьей Площадке, где, кажется, ни 
один стул не тронут с места с 40-х годов. Какой тесный уют, какая 
очаровательная мелочность ! Низкие потолки, диванчики, чубуки, би- 
серное бабушкино рукоделие — и полка с книгами: все больше немец- 
кие, романтики да любомудры. Если Бог убережет вас от экскурсии 
«с классовым подходом», и если вы еще не до конца растратили спо- 
собность умиления, вы поймете здесь корни старого славянофильства. 

Да и не только славянофильства. Весь вклад Москвы в культуру 
двух истекших столетий таков: не отделим от культуры русских дво- 
рянских усадеб и провинциальных иерейских домов. На нем лежит 
печать светлой наивности, доброй, здоровой лени. Здесь нет ни грана 
петербургского излома, мучительства, — зато нет и мучительной на- 
пряженности подвига. Свободная от тяжести власти, Москва жалела 
Россию, как жалеют отсталого, но милого ребенка, не имея сил при- 
нуждать его к учению. Оттесняемая Петербургом, Москва не злоб- 
ствовала, но пребывала — два столетия — в лойяльнейшей, крот- 
чайшей оппозиции. Москва по сердцу, не по идеям, всегда была ли- 
беральной. Не революция, не реакция, а особое московское про- 
свещенное охранение. Забелины, Самарины, Шиловы до последних 
дней отрицали «средостение», мечтая о Земском Соборе и земском 
царе. Здесь либералы были православны, чуть-чуть толстовцы. Здесь 
Ключевский был гостем «Русской Мысли» и ходил церковным старо- 
стой. Здесь именитое купечество с равной готовностью жертвовало 
на богадельни, театры и на партию большевиков. 

Эта милая обывательская Москва не воскреснет. Лихорадящий 
Петербург и обломовская Москва — дорогие покойники. Но за по- 
следнее человеческое поколение Москва необычайно росла и менялась, 
явно готовясь снова стать духовной столицей России. Новая промыш- 
ленная, купеческая Москва покрылась небоскребами, передовыми те- 
атрами, музеями, щедро, по-царски обставив новую русскую культу- 
ру. Москва сравнялась с Петербургом, как центр научный, и обогна- 



ТРИ СТОЛИЦЫ 100 

ла его, как центр художественный. Здесь сложилась и крепла рус- 
ская философская школа, здесь культивировались самые левые на- 
правления в живописи. Щукин и Морозов ограбили Париж, Мясниц- 
кая старалась обскакать Монпарнасс. Кабацкая Москва, ориентиру- 
ясь на Монмартр, вещала самоновейшие слова. Все это было буйно, 
но молодо, всегда пленяло здоровьем, если не вкусом. По сравнению 
с Петербургом, здесь можно было скорее встретить «почти гениаль- 
ное», но никогда — безукорпзненное.Новая Москва работала широ- 
ко, торопливо, и не любила доделывать до конца. Философы без мето- 
да, блещущие афоризмами, художники, побивающие рекорды ква- 
дратных аршин... Москва все еще жила слишком привольно и слиш- 
ком безответственно. Почти на всех ее созданиях лежал отпечаток по- 
рою милого, порою претенциозного бесвкусия. 

• Новая большевистская Москва уродливо продолжает эту «метро- 
польно» - кабацкую традицию. Современное творчество Москвы так 
же относится к до-революционному, как дутый Нэп к размашистому 
индустриализму довоенных годов. И это на фоне все той лее безответ- 
ственности. Политическая мысль Кремля столь же далека Москве, как 
была далека государственная мысль Петербурга. 

И все же основное русло нашей культуры пролегает именно 
здесь. Сюда несет свои воды русская провинция — - особенно Юг п Во- 
сток. Здесь верят в будущее, захлебываются настоящим — пусть по- 
дурацки, — и не в силах вырваться из власти прошлого. Здесь стены 
слишком насыщены воспоминаниями, чтобы ультра-модерные жиль- 
цы могли уцелеть от их заразы. Мечтающая стать Америкой, Москва 
в плену декоративных чар XVII века. Москва-модерн, быть может, 
более Москвы ампирной... Метрополь на фоне Китай-города понят- 
нее Большого Театра. И это ставит вопрос о качестве культуры древ- 
ней Москвы. 

Что говорят нам фасады и купола ее бесчисленных церквей? 
Конструктивно — перенесенный в камень северный шатер да Вла- 
димирский куб, отяжелевший, огрузневший с пышно изогнутой во- 
сточной луковицей. Нет новых идей, нет и строгости завершений. Нет 
ничего, что взволновало бы присутствием подлинно-великого искус- 
ства. В Москве есть несколько чудесных церквей. Но, ведь и очарова- 
ние нарышкинского стиля только в его декоративности. О, в декора- 
тивном чутье нельзя отказать Москве! Архитектурно-бессмысленная 
идея Василия Блаженного разрешена с удивительным мастерством. 
Самые грузные и грубые формы согреты и оживлены яркой жпвопис- 



Е. БОГДАНОВ 



ностью. Чтобы вполне оценить декоративный эффект лубочного искус- 
ства в его ансамбле, нужно видеть Троицкую Лавру. Когда я пишу эти 
слова, я пытаюсь с усилием оторваться от того лирического навожде- 
ния, перед которым бессилен в Москве. Хочется целовать эти камни 
и благословлять Бога за то, что они еще стоят. Но, вдумавшись, ви- 
дишь, что это художественное впечатление не глубоко, что его идея 
бедна. Как назвать ее? умилением? — нет. Стоит увидеть эти формы, 
хотя бы в недалеком Угличе, где еще чувствуется дыхание Севера, 
чтобы попять, каков может быть чпсто религиозный смысл этого искус- 
ства. Московские кокошники, барабаны, крыльца и колокольни — как 
пасхальный стол с куличами и крашеными яйцами... Веселый трезвон, 
кумачевые рубахи, шапки набекрень, гулящая, веселящаяся Русь! 
Это идеал великорусской, нарядной праздничности. Очевидно, в Мос- 
кве мы видим пышный закат великого и строгого древне-русского ис- 
кусства. — Непонимание этого факта натворило много бед делу наше- 
го национального возрождения. Подражать Москве — значит обре- 
кать себя на педантическую пошлость: таково «русское возрождение» 
Александра III. 

Беда Москвы в том, что искусство ее слишком неполно выража- 
ет ее историческую идею. В нем сказалась показная пышность цар- 
ской власти да бытовая, праздничная сторона уже оплотневающей 
народной религиозности. Где же искать нам величие старой Москвы? 

Попробуем подойти к Кремлю. Отрешимся от мишуры «никола- 
евской готики», от шума людных площадей, от обступивших небоскре- 
бов новой Москвы, — обойдем, лучше всего ночью, окружность его 
стен и башен, — ■ и, может быть, тогда, за лубочной декоративностью 
Кремля, мы почувствуем его тяжкую мощь. А если вообразим себе ста- 
рую деревянную («Васнецовскую») Москву с ее лабпрпнтом клетей и 
теремов, то эта каменная твердыня, словно орел упавший с облаков в 
сердце нищей России, покажется грозным чудом. Тени Ивана III и 
Ивана IV встают над древними стенами, столько раз облитыми кровью 
— врагов Руси и царских недругов. Набеги ханов, казни опричнины, 
поляки в Кремле — всю трагическую повесть Москвы читаем мы на 
стенах Кремля: повесть о нечеловеческой воле, о жестокой борьбе, о 
надрыве. Недаром Грозный, Годунов просятся в шекспировскую хро- 
нику. Дух тиранов Ренессанса, последних Медичи и Валуа живет в 
кремлевском дворце, под византпйско-татарской тяжестью золотых 
одежд. Грозные цари взнуздали, измучили Русь, но не дали ей разва- 
литься, расползтись по безбрежным просторам. 



ТРИ столицы 



Обойдите когда-нибудь в летний день кольцо южных московских 
монастырей-сторож: Донской, Данилов, Симонов. Поднимитесь на ги- 
гантскую колокольню Симонова, п, окинув взглядом безкрайную 
равнину, вы поймете географический смысл Москвы п ее историче- 
ское призвание. Северная лесная Русь, со своими соснами, остатка- 
ми некогда дремучих лесов, добегает до самого города, защищает его, 
создает ему надежный тыл. Москва питается северной Русью, ее ду- 
ховными силами, ее трудовой энергией, но, чувствуя ее за плечами, 
она смотрит — на Юг н Восток. Эти колокольни - крепости вгляды- 
ваются зорко в безлесную (ныне) равнину, по которой расходятся 
ленты дорог: на Калугу — Смоленск, Коломну — Рязань, на Ниж- 
ний, Саратов. Здесь, за Ордынкой, пролегала дорога в Орду. Отсюда 
ждали крымчаков. Степь набегала в вихре пыли, в пожарах деревень, 
чтобы разбиться у московских стен. И отсюда Москва посылает, рой 
■за роем, своих стрельцов и детей боярских в острогп на Дикое Поле, 
в вечной борьбе со степью. 

Но странная эта борьба : она как будто чужда ненависти. Овла- 
девая степью, Русь начинает любить ее; она находпт здесь новую 
родину. Волга, татарская река, становится ее «матушкой», «кор- 
милицей». Здесь, в Москве, до Волги рукой подать: до Рыбинска, 
до Ярославля, до Нижнего Новгорода. Порою кажется, что Москва 
сама стоит на Волге. То, что Москва сжала в тройном кольце своих 
былых стен, то Волга развернула на тысячи верст. Умиление Уг- 
лпцких и Костромских куполов, крепкую силу раскольничьего Кер- 
женца, буйную волю Нижнего, Казани, Саратова, разбойничью 
жуть Жигулей, тоску степных курганов, поросших полынью, и рас- 
каленное море мертвых песков: ворота Азии. В сущности, Азия 
предчувствуется уже в Москве. Европеец, посетивший ее впервые, 
и русский, возвращающийся в нее из скитаний по Западу, остро 
пронзены азиатской душой Москвы. Пусть не святые и дикпе, но 
вечно родные степи — колыбель новой русской души. В степях сло- 
жилось казачество ( даже имя татарское), которое своей разбой- 
ной удалью подарило Руси Дон и Кавказ, Урал п пол-Азии. В сте- 
пях сложился и русский характер, о котором мы говорим всегда, 
как о чем-то исконном и вечном. Ширь русской натуры и ее без- 
волие, безудержность, порывистость, — и тоска, и тяжесть, и жесто- 
кость. Ненависть к рубежам и страсть к безбрежному. Тройка («и 
какой же русский не любит быстрой езды»), кутежи, цыганские 
песни, «безсмысленный русский бунт» и мученический подвиг п 



10» Е. БОГДАНОВ 

надрыв труда. В природе Азии живет дух тяжести. Туранскую без- 
благодатную стихию он гнетет к земле, то зажигая пожарами стра- 
стей, то погружая в дремотную лень. Для религиозного гения славян 
дух тяжести — тема творческого преодоления, как грудь земли 
для пахаря. Микула подымает «тягу земную», которой не поднять 
удалому и хитрому витязю. В этом тема русского творчества. Ста- 
рая Москва не могла художественно осмыслить свое призвание. Это 
сделал Толстой, в котором воплотился гений Москвы, как в Досто- 
евском гений Петербурга. 

Ныне тяжесть государственного строительства России опять 
ложится на плечи Москвы. Конец двухвековому покою и гениаль- 
ному баловству. На милое лицо Москвы ляжет трагическая складка, 
наследие освобожденного Петербурга, Опять Москва на-стороже, — 
и как должны быть зорки ее глаза, как чутки и напряжены ее нер- 
вы ! Все, что творится на далеких рубежах, в Персии, в Китае, у по- 
дошвы Памира — все будет отдаваться в Кремле. С утратой за- 
падных областей, Восток всецело приковывает к себе ее творческие 
силы. Москва призвана руководить под'емом целых материков. Ее 
долг — просветлять христианским славянским сознанием туран- 
скую тяжелую стихию, в любовной борьбе, в учительстве, в свобод- 
ной гегемонии. Да не ослабеет она в этом подвиге, да не склонится 
долу, побежденная — уже кровным и потому страшным — духом 
тяжести. 

Ш 

Западнический соблазн Петербурга п азиатский соблазн Мо- 
сквы — два неизбежных срыва России, преодолеваемые живым 
национальным духом. В соблазнах крепнет сила. Из немощей ро- 
дится богатство. Выло бы только третье в борьбе двух и над нею, — 
магнитный полюс, куда обращается в своих колебаниях стрелка 
духа. Этим полюсом, неподвижной, православной вехой в судьбе 
России, является Киев: то-есть идея Киева. 

О Киеве кажется странным говорить в наше время. Мы сами 
в недавнем прошлом с легкостью отрекались от Киевской славы и 
бесславия, ведя свой род с Оки и с Волги. Мы сами отдали Украину 
Грушевскому п подготовили самостийников. Стоял ли Киев когда- 
либо в центре нашей мысли, нашей любви? Поразительный факт: 
новая русская литература прошла совершенно мимо Киева. Ничего, 
кроме «Печерских антиков» да слабого стихотворения Хомякова, 
А народ русский во все века своего существования видел в Киеве 



ТРИ СТОЛИЦЫ 10» 

величайшую святыню, не уставал паломничать к нему и в былпнах, 

говорят, очень поздних, славил чудный город и его светлого князя. 

Для северянина Киев не только святыня, но и город прекрас- 

; нейпгий всех городов русских. И прекраснейший вовсе не башнями 

. храмов, не золотом куполов, а первозданного красотой Божьего 
мира, которая открывается здесь превыше всех памятников чело- 

I веческих. С холмов старого Киева, Печерска, Щековицы — ото- 
всюду выступает из зелени лазурная бескрайная ширь, от которой 
дух захватывает. Кажется, что не стоит человек такой красоты, 
что не перенести человеку надолго такой красоты. Понятно, что от 
нее зарывались в пещеры, из простого самосохранения. Или толь- 

I ко измученной великорусской душе не по силам сияющая осанна 
земного рая? И потому прошел мимо нее северный поэт, принима- 
ющий красоту только в аскетической строгости. Впрочем, что могло 
бы прибавить здесь человеческое слово, когда земля уже сказала 
все? Изумительная особенность киевского городского пейзажа — 

. это вторжение в него природы, почти нетронутой человеком. Над 
людным Подолом, над старыми — с Ярославовых времен! — «Гон- 
чарами» и «Кожемяками» высятся необитаемые, обрывистые хол- 
мы, по которым карабкаются козы. Монастырь на Киселевке, клад- 
бище на Щековице не нарушают тихого сельского характера этих 
урочищ. Эти просторы манят в даль, во все стороны света — трудно 
засидеться здесь на горах: на Запад, к Карпатам и к Польше, те- 
перь уже не далекой, на Восток, сквозь черниговские леса, на Москву, 
и больше всего, конечно, на Юг, куда змеится серебряная лента Дне- 
пра — за пороги, к степям половецким, к Черному, «Русскому» морю, 
к святой Греции - . 

Сколько народу проходило по этим холмам, сколько культур 
осаживалось здесь! Нигде в России не топчешь почвы, столь на- 
сыщенной обломками древности. Человек каменного века уже об- 
любовал эти холмы, уже гнездился в пещерах по их склонам. Если 
у вас есть чувство времени, которое в Киеве волнует так же, как 
пространство, зайдите в богатый Археологический Музей поди- 
виться останками множества народов, наших предков на Киевской 
земле. Киммерийцы, скифы, люди не имеющие имени для нас... И 
средп них, древнее всяких скифов, те таинственные «трипольцы», 
которые обжигали здесь горшки на своих «площадках», прежде 
чем спустились на Балканы, чтобы строить по берегам Архипелага 
Эгейскую культуру. Уже позволительно думать, что Киевские горы 



160 В. БОГДАНОВ 

были родиной будущих эллинов. С этих холмов, с черешсими в ру- 
ках, быть может легче, чем где бы то ни было, обозреть древнейшую 
историю Европы. Как в Риме, чувствуешь здесь святость почвы, но 
пасколько глубже уводят здесь воспоминания в седую древность! 

Я не обмолвился: это предки наши, не прохожие гости. Мы но- 
сим их память в крови, в языке, в быту. Вспомним вклад скифов 
в наш словарь, греческие формы малороссийской посуды, азиатский 
орнамент украинских ковров. Недавно в армянском фольклоре 
Н. Я. Марр отыскал легенду о Кие, Щеке и Хорнве и сестре их Лебе- 
ди — с тождеством самих имен, и вероятным становится незапа- 
мятно-древнее, «яфетическое» ее происхождение. 

Все это спит под землей, на земле же идет и поныне борьба 
двух культур: византпйско-русской и польско-украинской. На фа- 
садах древних церквей археолог читает летопись этой борьбы, но 
отчетливы и центры культур. Киев с чрезвычайной легкостью сры- 
вался со старых насиженных мест, с каждым переломом овоей бур- 
ной истории. Русский княжеский город на старейшем холме (Кия?), 
украинский Подол с польской крепостью (разрушенной) на Кисе- 
левке, русский правительственный Киев на Печерске, и современ- 
ный, всего более еврейский город — Киев, с упадком Одессы, сто- 
лица русскаго еврейства, — сливший старые островки и разда- 
вшийся в степь по плоскогорью. 

Живописен украпнекий Киев, нарядно и мило его провинци- 
альное барокко, на Мазепинском Никольском соборе — увы, без- 
жалостно пзрешетенном ядрами гражданской войны — это барокко 
не лишено и благородства. На Подоле обступает рой гомтенных 
воспоминаний: магистрат с магдебургскими вольностями, Академия 
Петра Могилы — бурсаки со своими виршами, латынью и сомни- 
тельной «философией». Но тут же упраздненный доминиканский 
монастырь напоминает, что мы в польской провинции: словно в за- 
холустном углу Галиции, куда, сквозь толщу Восточной Европы, 
доносятся отголоски итальянского и немецкого Возрождения. Стой- 
ко борятся с ополячением, но не могут спастись от полонизмов: в ар- 
хитектуре, в языке, в богословии. Весь излом современного украин- 
ского возрождения уже дан в этом возрождении ХУП века: Мало- 
россия сознает себя, как мятежная Украина, окраина Польши. 

Любуясь широкими выкрутасами киевского барокко, как не 
подосадовать, когда оно облепило, точно слоем жира, стройные, 
скромные стены княжеских храмов? Как ни дороги воспоминания 



ТРИ столицы 1Ы 

о национальном пробуждении Украины-Малороссии, они исчезают 
перед памятью о единственной, великой эпохе киевской славы. В 
этой славе все исчезает. Бесчисленные народы, проходившие но 
этим горам, культуры, сменявшие друг друга, имели один смысл 
и цель: здесь воссиял крест Первозванного, здесь упало на сла- 
вянеко-варяжские терема золотое небо св. Софии. И этого нам не 
забыть, пока стоит Русь. Впрочем, в Киеве об этом забыть невоз- 
можно. Северянин-великоросс, привыкший к более скромным исто- 
рическим глубинам, не верит глазам своим, видя, в какой сохран- 
ности и блеске встречает его византийский и княжеский Киев. Спас 
на Берестове, Кириллов, Выдубпцкпй, Михайлов-Златоверхий мо- 
настыри — стоят, вплоть до самых куполов своих, с XI или ХП 
века, лишь снаружи приукрашенные не в меру ревностной рукой 
современников Могилы и Мазепы. II венец всему — неповрежденная 
впутрп, девственно чистая св. София. 

Быть может, южно-русский домонгольский храм, гармоничный 
и стройный, не является еще совершенным образом русской идеи 
храма, достигнутым на Владимирском и Новгородском Севере. Но 
в св. Софии — едва ли не единственный раз па русской земле — 
воплотилась идея греческая. Я говорю не о знаменитых мозаиках 
ее п их религиозной символике, но о самом пространстве. Здесь 
земля легко и радостно возносится к небу в движении четырех стол- 
пов, и свод небесный спускается ей навстречу, любовно об'емля 
крыламп парусов своих. Здесь все полно завершенным покоем, до- 
стигнутой мерой, свободой в законе, безконечностью, замкнутой в 
круг. Тем, кто не видел иной, великой св. Софии, кажется, что луч- 
ше не выразить в камне самой идеи православия . 

Большинство киевских мозаик — как, впрочем, и римских— 
не представляют самых совершенных образцов византийскаго ис- 
кусства, хотя по богатству и сохранности своей делают Киев одним 
из главных центров его изучения. Но последние годы под слоем 
известки — ■ в Софийском соборе, в Спасе на Берестове — вскрыли 
ряд фресок-икон, выполненных в духе поразительного архаизма. С 
ними в Киеве чувствуешь себя на почве древнейшего христиан- 
ского искусства — как в 5ап1а Мапа АгШдиа или перед лицом эн- 
кавстпческпх икон, — словно не даром вывезенных с Синая в Киев, 
как редчайшая драгоценность, епископом Порфирием. Здесь заря 
русского христианства встречается с зарей христианства восточ- 
ного, сочетающего в искусстве своем заветы эллинизма и Азии. 

11 



Мы знаем, что русский Киев лпшь очень мало использовал 
культурные возможности, которые открывала ему сыновняя связь 
с матерью-Грецией. Говорят, что он даже торопился оборвать и 
церковные связи; рано утверждая свою славяно-русскую самобыт- 
ность. Захлестнутый туранскон волной, он не сумел спасти во всей 
чистоте на счастливом юге очагов п русской культуры. Но в ку- 
поле св. Софии был дан ему вечный символ — не только ему, но и 
всей грядущей России. 

О чем говорит :>тот символ'.' 

Не только о вечной истине православия, о совершенной сфе- 
ре, об'емлющей в себе многообразие национально-частных мпров. 
В нем дано указание и нашего особого пути среди христианских! 
народов мира. 

В жпзнц России было не мало болезненных уклонов. В Москве 
нам угрожала опасность оторваться от вселенской жизни в гордом 
самодовленпн, в Петербурге — раствориться в германо-романскоя, 
т. е. латинской по своему корню, цивилизации. Теперь нам указыва- 
ют на Азию п проповедуют ненависть к латинству. Но истинный 
путь дан в Кпеве: не латинство, не бусурманство, а оллпнство. Наш 
дикий черенок привит к стволу христианского человечества именно 
в греческой ветви его. и ато не может быть незначущей случайно- 
стью. Культура народа вырастает из религиозных корней, п какие 
бы пышные побеги п плоды не приносило славяно-русское пли ту- 
рано-русское дерево, оно пьет соки земли христианской — через 
восточно-греческие корни. Но религия не живет вне конкретной пло- 
ти — культа, культуры — п вместе с греческим христианством мы 
приобщились и к греческой культуре. Как германство — хочет оно 
этого иди не хочет — не может, не убивая себя, разорвать связи с 
латинским гением, так православная Русь не может отречься от 
Греции. В глубине христианской Греции — Византии живет Гре- 
ция классическая, созревающая ко Христу, и ее-то драгоценный 
дар принадлежит нам по праву, как первенцам и законным наслед- 
никам. 

Неизбежный и для России путь приобщения к Ренессансу не 
был бы для нас столь болезненным, если бы мы пили его воды 
из чистых ключей Грецип. Романо-германское, т. е. латинское по- 
средничество определило раскол нашей национальной жизни', к 
счастью, уже пзжпваемый. Но безумием было бы думать, что духов- 



три столицы 163 

пая жизнь России может расти иа «дпком корню» какой-либо сла- 
йянской или туранской исключительности. 

Великое счастье наше и незаслуженный дар Божий — то, что 
мы приняли истину в ее вселенском средоточии. Именно в Греции, 
п больше нигде, связываются в один узел все пути мира. Рим ее 
младший брат и духовный сын, ей обязанный лучшим в себе. Во- 
сток и на заре и на закате ее истории — в Микенах и в' Византии — 
обогащает своей глубиной и остротой ее безукоризненную мерность, 
залог православия. Чем дальше, тем больше мы открываем в элли- 
низме даров Востока. Нам не страшен ни Восток ни Запад. Весь 
мир обещан нам по праву, нет истины, нет красоты, которой бы не 
нашлось места во вселенском храме. Но каждому камню укажет 
место и меру тот зодчий, который повесил в небе «на золотых це- 
пях» купол святой Софии. 

Е. Богданов 



«ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ» 
АФОНАСИЯ НИКИТИНА, 

как литературный памятник 

Древнерусская литература недоступна непосредственному вос- 
приятию современного, не только иностранного, но и русского чита- 
теля. Мы ее не понимаем и не умеем ценить ее, как литературу. 
Древнерусскую икону теперь «открыли», открыли не только физи- 
чески, тем, что счистили с нее копоть и позднейшие краски, но и ду- 
ховно: научились смотреть на нее, видеть и понимать, что она гово- 
рит. Но к памятникам древнерусской письменности мы продолжаем 
быть глухи и слепы. 

На этом основаны специфические особенности науки «истории 
древнерусской литературы». Пишу в кавычках, ибо это «история ли- 
тературы» очень странная, непохожая на другие. В этом легко убе- 
диться, просмотрев любой учебник или университетский курс этой 
науки. Собственно, о литературе, "как о таковой, в этих учебниках 
и курсах говорится мало. Говорится о просвещении (точнее, об от- 
сутствии просвещения), о бытовых чертах, отразившихся (точнее, 
недостаточно отразившихся) в проповедях, летописях и житиях, об 
исправлении церковных книг и т. д., словом — об очень многом. Но 
о литературе говорится мало. Существует несколько трафаретных 
оценок, прилагаемых к самым различным древнерусским литератур- 
ным произведениям: одни из этих произведений написаны «витиева- 
то», другие — «простодушно» или «бесхитростно». Отношение ав- 
торов учебников и курсов ко всем этим произведениям неизменно 
презрительное, пренебрежительное, в лучшем случае снисходитель- 
но - презрительное, а иногда и прямо негодующе - недоброжелатель- 
ное. «Интересным» древнерусское литературное произведение счи- 
тается не само по себе, а лишь постольку, поскольку отражает в се- 
бе какие нибудь бытовые черты (т. е. поскольку является памятни- 
ком не истории литературы, а истории быта) или поскольку заклю- 
чает в себе прямые или косвенные указания на знакомство автора 
с какими нибудь другими литературными произведениями (преиму- 
щественно переводными). От древнерусского автора почему то тре- 
буют непременно выражения «народного миросозерцания», примы- 
кания к народной поэзии: если этого у него нет, — его презирают 
с оттенком негодования, если же это у него есть, — его похвалива- 
ют, но, всетаки, с оттенком снисходительного презрения. 

Нечего и говорить, что все эти особенности науки истории древ- 
нерусской литературы (в том виде, как эта наука отражается в учеб- 



ХОЖБНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ 



никах п университетских курсах) мыслимы лишь при 
допущении, что древнерусская литература не есть литература. В 
этом особенно легко убедиться, если в виде опыта попробовать подой- 
ти к новой русской литературе с теми же мерилами, которые приме- 
няют к литературе древнерусской: Пушкинский «Евгений Онегин» 
оказался бы интересен только потому, что отражает быт русских по- 
мещиков начала XIX в. и свидетельствует о знакомстве автора с Ри- 
чардсоном и Адамом Смитом Тургеневу пришлось бы поставить в ви- 
ну, что он не примыкает к народной поэзии и лишен народного миро- 
воззрения и т. д.. Конечно, в этих особенностях истории древней лите- 
ратуры повинно общее враждебное отношение русской интеллиген- 
ции к допетровской Руси, как к царству варварства, темноты и убо- 
жества во всех областях жизни. Но, казалось бы, «открытие» иконы, 
показавшее, что в допетровской Руси существовала высокая эсте- 
тическая культура и глубокая, отнюдь не варварская и не перво- 
бытная, а мистически и богословски осознанная религиозность, дол- 
жно было бы поколебать это ходячее предубеждение против древ- 
ней Руси. И если, тем не менее, история древнерусской литературы 
продолжает и по сие время относиться к своему предмету так же, как 
относилась раньше, то объясняется это конечно тем, что произведе- 
ния древнерусской литературы до сих пор «открыты» еще только фи- 
зически, а не духовно, что мы еще не умеем воспринимать их как 
художественную ценность. 

Чтобы выйти из этого затруднения, у нас есть только одно сред- 
ство. Надо подойти к произведениям древнерусской литературы с те- 
ми же научными методами, с которыми принято подходить к новой 
русской литературе, ко всякой литературе вообще. В этом отношении 
как раз в последнее время создано могучее средство научного иссле- 
дования литературы. Это средство — «формальный метод». Приме- 
нение этого метода к изучению древнерусской литературы раскры- 
вает перед исследователем совершенно неожиданные горизонты: про- 
изведения, которые прежде было принято считать «бесхитростными», 
оказываются соткаными из «приемов», при этом, большею частью, 
довольно «хитрых». И каждый такой «прием» имеет не только свой 
смысл, свою цель, но и свою историю. Сразу меняется и все пред- 
ставление об истории древнерусской литературы: вместо той карти- 
ны многовекового беспомощного барахатанья в сетях невежества, ко- 
торой представляется история древнерусской литературы в ходячих 
учебниках, получается картина работы над разрешением формаль- 
ных проблем. Словом, форма древнерусских литературных произве- 
дений оживает, получает смысл. А, постигая этот смысл, и начиная 
ценить чисто техническую, формальную сторону древнерусских ли- 
тературных произведений, мы получаем возможность воспринимать 
и самую художественную ценность этих произведений. Конечно, для 
этого ценения одного формального метода, одного рассудочного по- 
нимания смысла и цели древнерусских композиционных и стилисти- 
ческих приемов недостаточно. Нужно еще раскрыть свою душу для 
восприятия, сделать ее доступной действию всех этих приемов, пере- 



II. ТРУБЕЦКОЙ 



стать сопротивляться этому действию. А для этого надо порвать с хо- 
дячим предвзято-недоброжелательным и презрительным отношением 
к древнерусской культуре и заменить его отношением предвзято - 
доброжелательным.. Это есгь непременное условие ценения всякого 
искусства: острая ненависть к какому нибудь народу или культуре 
делает невозможным ценение искусства этого народа, и, наоборот, 
цепепие этого искусства становится возможным лишь тогда, когда 
мы, хотя бы условно, методологически, стараемся отнестись к данному 
народу любовно пли максимально - благожелательно. 

В нижеследующих строках я хочу попытаться произвести выше- 
описанную работу над одним древнерусским литературным памятни- 
ком конца XV в., именно, — над «Хожением за три моря» Афонасия 
Никитина. Памятник этот изучался историками русской литературы 
главным образом с точки зрения культурно - исторической. Т. к. со- 
держание его составляет описание путешествия тверского купца 
Лфонаггя Никитина в Индиго в 1468 г., то из него старались из- 
влечь материал для истории Индии, для истории сношений России 
с Востоком и т. д.. Такой подход, разумеется, вполне правомерен, 
точно так же, как вполне допустимо рассматривать «Письма русского 
путешественника» Карамзина, как памятник бытописания Европы 
конца XVIII в. илп извлекать из «Фрегата Палады» Гончарова све- 
денца по атнографпи и географии разных посещенных Гончаровым 
стран. Но, конечно, ограничиваться только таким подходом ко всем 
этим литературным произведениям было бы неправильно. Впрочем, 
по отношению к «Хоженпю» Афонасия Нпкптпна историки литера- 
туры таким подходом и не ограничились: они использовали этот па- 
мятник п как свидетельство о низком уровне культуры в России XV 
в., об отсутствии в тогдашнем русском обществе научных запросов 
и интересов, при чем, для большей убедительности, сопоставили Афо- 
насия Никитина с Васко-ди-Гама, путешествовавшем по Индии при- 
близительно в то же время. Но, нрп этом, речь шла вовсе не о сравне- 
нии литературных достоинств «Хожения» Афонасия Никитина с ме- 
муарами Васко-ди-Гама. Таким образом, разбор «Хожепия» Афо- 
насия Никитина с точки зрения собственно - литературной до сих 
пор так никем и не был сделан. 

В последующем изложении мы займемся сначала композицией 
«Хожения за три моря», потом перейдем к стилистическим особен- 
ностям этого памятника, а в заключение попытаемся сквозь форму 
добраться и до внутренняго смысла этого памятника. 1) 



Фанеру изложения Афонасия Никитина можно описать так: Афо- 
насий Никитин ведет изложение в спокойном тоне, потом вдруг вспо- 

1) Мы будем пользоваться текстом напечатанным в Л 7 1_м томе «Полнагр 
Собрашя Русскихъ Лт>тоггасей» (Спб. 1855) стр. 330-315 и представляющим из 
себя наиболее полную редакцию «Хожения». Другая редакция этого памятни- 
ка (напечатанная там же стр. 345-354) сильно искажена и потому нами в рас- 
чет приниматься не будет. В цитатах мы будем указывать страницу и строку 
(считая сверху) помянутого издания. 



Хо.КЕПИЕ ЗА ТРИ МОРЯ 



мннает, как он оыд одинок среди иноверцев и начинает плакаться, 
жаловаться, сокрушаться, молиться ;потом опята начинает спокойно 
излагать дальше, но через некоторое время опять с'езжает на жало- 
бы п молитвы, потом опять прпнимаестя спокойно рассказывать, че- 
рез некоторое время опять переходит к жалобам и молитвам и т. д. 
Словом, — все «Хоженпе» представляет из себя чередование доволь- 
но длинных отрезков спокойного изложения с Солее короткими от- 
резками религиозно - лирических отступлений. 

Спокойное изложение и религиозно-лирические отступления яв- 
ляются, таким образом, двумя основными композиционными элемен- 
тами, двумя строительными материалами Афонасия Никитина. Эти 
два элемента отличаются друг от друга не только по содержанию, но 
и но форме словесного выражения. В религиозно-лирических отступ- 
лениях нередки восклицательные предложения, встречаются и обра- 
щения к читателям, 2) — чего в отрезках спокойного изложения не 
наблюдается. Язык религиозно - лирических отступлений более «лп- 
тературен», т. е. заключает в себе больше церковнославянских эле- 
ментов и черт, чем разговорно - деловой, почти чистый русский язык 
отрезков спокойного изложения. 3) Это различие двух языковых сти- 
листических типов еще усугубляет различие между двумя основными 
композиционными элементами «Хожения» и делает их взаимопро- 
тивупоставление особенно явственным. 

По содержанию своему отдельные отрезки спокойного изложеппя 
довольно явственно отличаются друг от друга. В самой середине «Хо- 
женпя» стоят два отрезка, из которых один (330,4 — 337,18) всеце- ■ 
ло посвещен религии Индии, а другой (338,3 — 339,25) — сведе- 
ниям об индийских «пристанищах» (портовых городах). Каждый 
из этих отрезков представляет из себя замкнутое и внутренне - одно- 
родное целое, систематическое собрание сведений одной определен- 
ной категории. 

С двух сторон к этим двум центральным отрезкам примыкают 
два другие (334.10—335,32 и 340,18—341,11), заключающие в се- 
бе разрозненные наблюдения над природой и бытом Индии, при чем 



2) Напр. «Ино, братья русьстш хрнсмяне!» (334,6), «О, благоверный хри- 
пите!» (339,27). 

3) Это различие сказывается прежде всего в синтаксисе. Разговорно-де- 
ловой язык ХУ-го века избегал придаточных предложений. В «Хожеиип» ис- 
ходим соединения главных предложений (при помощи соединительных со- 
юзов а^ и, да пли без союзов) часто даже в таких случаях, где современный 
русский язык- употребил бы придаточное предложение, напхз.: «...ездить на 
волах, да у вола рога окованы ыт,дыо, да на ни* (у него» колокольиовъ 300, да 
копыта подкованы, а т-Ь волы ачьче зовуть» (337, 12-18), «а тотъ къ нему не ±,деть, 
блюдется» (т. е. «потому что блюдется») 311,19 и т. д.... Напротив, церковпо- 
од авянокий язык пс.тда охотно прибегает к придаточным предложениям. В 
«Хожентш» придаточные предложения встречаются (вводимые союзами яко, 
местоимением иже и т. д.) в религиозно - лирических отступлениях гораздо 
чаще, чем в отрезках спокойного изложения, исключительно в религиозно- 
лирических отступлениях встречается также неупотребительное в разговор- 
ном языке ХУ-го века деепричастие прошед. времени («воскликнув Махме- 
та» 33-1,7, «и розгов*вся съ ними» 313,9). Неупотребительный в разговорном 
языке аорист (рекохъ. рече и т. д.) в отрезках спокойного изложения встре- 
чается редко < исключение в отом отношении составляет только самый послед- 

, а в религиозно - лирических отступлениях — гораз- 



Н. ТРУБЕЦК01 



наблюдения эти изложены в хаотическом безпорядке. Так, в первой 
из этих двух отрезков сначала рассказывается о морской торговле 
и пиратстве, потом — о базаре в городе Бедере, потом — о господ- 
ствующих над Индией хорасанских правителях и вооружении их 
войск, потом — о ярмарке в день памяти шейха Алауддина, потом — 
о диковинах индийской фауны (птица гукук, обезьяны), потом — о 
длительности времен года, потом — опять о хорасанских вельмо- 
жах, о пышности их выездов, о великолепии дворца бедерского сул- 
тана, наконец, о змеях, ходящих по улицам Бедеря. Так же непосле- 
довательно изложение другого из утих двух отрезков. Разнород- 
ность наблюдений, сгруппированных в этих двух отрезках, резко от- 
личает их от внутренне - однородных центральных отрезков. С дру- 
гой стороны, между обоими «боковыми» отрезками, кроме этой фор- 
мальной общности беспорядочного изложения, существует сходство 
в самом содержании: так, и в том и в другом описывается пышность 
выезда бедерского султана, и в том и в другом даются сведения о 
климате. 

Все четыре вышерассмотренные отрезка составляют вместе 
взятые статическое описание Индии. Описание это более или ме- 
нее систематично только в самых центральных своих частях, а в «бо- 
ковых» частях — несистематично п безпорядочно. Распределение 
отдельных сведений, повидпмому, находится в зависимости от суще- 
ственности и важности их: в центре помещены более существенные, 
по бокам — менее существенные сведения, и это подчеркнуто самой 
манерой изложения, — систематичной в центре, и безпорядочной по 
бокам. Как купец и, в тоже время, религиозный человек, Афонасий 
Никитин более всего придавал значения тому, что ему удалось уз- 
нать о религии Индии и о коммерческих возможностях индийских 
портовых городов. 

В отличие от статически - описательного характера четырех 
отрезков срединной части «Хожения», самое начало и самый конец 
«Хожения» носят характер динамически - повествовательный: в 
начале (331,2 — 332,25) рассказывается о событиях путешествия 
пз Твери до «Гурмыза» (Гурмуз — город на острове в Персидском 
заливе), а в конце (344,1-30) о событиях обратного путешествия 
от последнего индийского «пристанища» Дабиля до Крыма. В этих 
двух отрезках Афонасий Никитин говорит исключительно о событиях 
своего путешествия, совершенно не останавливаясь на описании того, 
что он во время этого путешествия видел. II наоборот, в средней ча- 
сти «Хоженпя», посвященной, как указано было выше, статическому 
описанию Индии, не сообщается никаких данных о тех событиях и 
приключениях, которыми, несомненно, сопровождались путешествия 
и передвижения автора внутри самой Индии, пз одного города в дру- 
гой. Таким образом, статическое описание и динамическое повество- 
вание в «Хожении» композиционно разграничены: статика вся скон- 
центрирована в середине, а динамика вся размещена но краям произ- 
ведения. 



ХоЖЕННЕ ЗЛ ТРИ МОРЯ 



Между статически - описательной серединой п динамически - 
повествовательными краями «Хожения» имеются отрезки, которые 
можно назвать «переходными». Первый такой отрезок (332,28 — 
334,1) представляет из себя переход от динамического повествова- 
ния к статическому описанию. Уже в конце того отрезка, в котором 
описываются события путешествия от Тверп до Гурмыза, имеется 
несколько кратких сообщений описательного характера, вставлен- 
ных в перечисление персидских городов. 4) После при- 
бытия в Гурмыз повествование о путешествии идет 
уже все время в перемешку с описанием страны и ее обитателей. Уже 
первые впечатления об Индии носят суб'ективную окраску. («И тут 
есть Индийская страна, и люди ходятьяагы все, а голова непокрыта, 
а труди голы, а волосы в одну косу плетены, а все ходят брюхаты, 
дети родят на всякий год, а детей у них много, а мужикы и жонки 
все черны, — яз хожу куды, ипо за мною людей много, дивятся бе- 
лому человеку», 332,33 — 36). И в дальнейшем, в этом отрезке каж- 
дое сообщение описательного характера, делается как бы по поводу 
-какого пибудь эпизода путешествия: по поводу приезда в Чуяейрь, 
резиденцию Асад-хана, сообщаются данные о быте хорасанских 
вельмож в Индии ; наступление зимы, заставившее Афонасия Ники- 
тина задержаться г. Чюиейре, дает повод сообщить сведения о клима- 
те, о том что «в те же дни у нпх орють да сеють», и вообще разные све- 
дения о сельском хозяйстве; то же наступление зимы дает повод рас- 
сказать и о зимнем костюме. Вобщем, в этом отрезке мы находим 
тог же беспорядочный способ сообщения разрозненных наблюдений, 
который характерен для «боковых» отрезков срединной, чисто ста- 
тически-описательной части «Хожения»: но в отличие от этих «бо- 
ковых» отрезков, где это беспорядочное изложение ничем не мотиви- 
ровано, здесь оно мотивировано тем, что это — «путевые заметки». 
Благодаря этому. I'. рассматриваемом отрезке элементы описатель- 
ный и повествовательный соедпнепы друг с другом, и весь отрезок яв- 
ляете;! постепенным переходом от чисто динамического повествова- 
ния начала «Хожения» к чисто статическому описанию средней части 
«Хожения». 

Обратный переход от статического описания средней части «Хо- 
жения» к динамическому повествованию конца «Хожения» осуще- 
I шлется двумя «переходными» отрезками, следующими друг за дру- 
гом. Оба эти отрезка тесно связаны друг с другом по содержанию: 
т. обоих рассказывается о войнах н военных событиях, имевших ме- 
сто г, Индии во время пребывания там Афонасия Никитина. Еще 
перед началом первого из этих отрезков Афоиаспй Никитин, жалуясь 
на то, что выехать из Пндпи стало трудно, вследствие повсеместных 



4) А язъ пошелъ ь-ь Дербента, а пзъ ДерОонти къ Бак-Ь, гдт огнь горитъ 

неугасимы, , ( изъ Баки ттошглъ еемп за море къ Чебокару (332,15.17)..., а отту- 

ды къ Днмопонту, о пзъ Дпмовопту къ Д.. - 7 Ша(х)Усеня Алсевыхъ 

и внучатъ Махметевы&ъ , и она ихъ прокляла, ино ТО городовъ ся раз- 

Сырчана къ Тарому, а фунп- 

чн корли 4 алтыны, а изъ Тарома къ Пару» (332, 



II. ТРУБКИ! :< Ш 



войн («вездъ булгакъ сталъ», т.е. смута, сметенпе), кратко обрисовы- 
вает общее политическое положение, создавшееся на Востоке: «кня- 
зей везд* выбплн, Яншу-мурзу убплъ Узу(н)осамбекъ,а Солтамусаитя 
окормили, а Узу(н)осамбекь на Ширязе сблъ, и земля ея не окрепла, 
а Едгеръ Махметъ атъ къ нему не -вдеть, блюдется» (341,17 — 19). Са- 
мый отрезок (341,23 — 343,4 ) начинается с сообщения о том, что ЮЛ' 
воводец бедерского султана Мелпктучар «два города взялъ индМ- 
скыя, что разбпвалп (т.е. занимались разбоем) по морю индийскому, 
а князей поймал 7, казну их взял... а стоял под городом два году, 
а рати съ нимъ два ста гысячь, да слоновъ 100, да 300 верьблюдовъ» 
(341,23 — 25). Затем рассказывается о нрнезде этого Мелпктучара 
в Бедер, о встрече его с султаном и о выступлении войск бедерского 
султана в поход против чюнедарского князя. Попутно с повествова- 
нием об этих событиях описывается пышность образа ;кпзни Мелик- 
тучара и пышный выезд султана, подробно перечисляется I ста! 
войск султана с указаниями о вооружении. Таким образом, здесь ди- 
намичекое повествование о событиях соединено с описанием, при чем 
описание преобладает пад повествованием и по самому своему содер- 
жанию п форме живо напоминает описание пышного выезда бедер- 
ского султана в предыдущем, «боковом» отрезке средней, чисто ста- 
тически-описательной части «Хоженпя». Следующий отрезок (343,10 
— 31) в начале своем заключает продолжение рассказа о походе бе- 
дерского султана, 5) но в этот рассказ вставлено краткое описание 
одного города, который особенно трудно было завоевать. Затем сле- 
дует рассказ о переезде Афонасия Никитина нз Кельберга в Дабиль, 
при чем попутно даются краткие сведения о достопримечательности 
некоторых городов. 6) 

Таким образом, и в этом отрезке элемент динамического повест- 
вования смешан с элементом статического описания, но, в протпву- 
положность предшествующему отрезку, повествование преобладает 
над описанием. Этим подготовляется следующий за только что рас- 
смотренным отрезком, чисто динамически - повествовательный рас- 
сказ об обратном пути от Дабиля до Крыма, заканчивающий все «Хо- 
жение». 

Таким образом, постепенный переход от динамически - повест- 
вовательного начала к статически - описательной середине «Хоже- 
ния» осуществляется при помощп «переходного» отрезка с путевыми 
заметками, а обратный постепенный переход от статически - описа- 
тельной середпны к динамически - повествовательному концу «Хо- 
женпя» осуществлен двумя «переходными» отрезками, посвященны- 
ми военным событиям. Это различие в содержании переходных от- 
резков зависит от различия в содержании тех чисто повествователи 

ултанъ же пришелт. до Мелпктучара съ ратио 13 денъ по улуйаграм-Ь, 
а все Ке.тьбергу; и война ся пмъ не удала, одцнъ городъ взялп пндъйской, а 
людей много изгыбпо, а казны иного истерялп». (343.10-12) и т. д. 

0) «А в Курули же родится ахикъ (сердолпкъ), п ту его д-Ьлаготъ н на весь 
св*тъ его развозять... оттуды же поидохъ Каликп, а ту же бозаръ велмп ве- 
оикъ... а отт. Сури попдохъ г.ъ Даопли, пристанище ве.тлкаго Моря Индвйска- 
го. Дабыль же есть градъ велит ве.тпкъ, а т:ъ тому л;ь Дабплн съьжщаетси 
бся поморья гшдънскаэ п ефюпьскаа». 



ХОЖЕИИЕ ЗЛ ТРИ М(Н" 



ных частей, к которым переходные отрезки примыкают: путешест- 
вие Афонасия Никитина из Твери до Индии происходило в спокой- 
ной политической обстановке, а обратное путешествие из Индии в 
Крым совершалось на фоне военных событии, которые упоминаются 
не только в переходных отрезках, но и в самом чисто - повествова- 
тельном конце «Хозкения». II все же, несмотря на все эти различия, 
переходные отрезки по своей формальной, композиционной функции 
аналогичны друг другу, т. к. служат связующими звеньями между 
двумя основными видами спокойного изложения — динамическим 
повествованием и статическим описанием, — п, благодаря этому, 
соединяют середину «Хожеиия», с одной стороны, с его началом, с 
другой стороны — с его концом. 7) 

Резюмируя все сказанное об «отрезках спокойного изложения» 
в «Хоженпн», получаем дли «Хоженпя» следующую общую схему: 
чем блпже к середине, тем чище вид статического описания, чем 
дальше от середины, тем чище впд динамического повествования. 
Эта «кривая», идущая от динамического повествования к статичес- 
кому описанию и вновь возвращающаяся к динамическому повество- 
ванию, является не «сплошной», а разлагается на 9 отрезков, каж- 
дый пз которых представляет из себя отклонение в определенном 
направлении. Отрезки эти таковы: 

1-й: «Путешествие от Твери до Гурмыза» (чистый вид динам. 

повеств.) ; 
2-й: «Первые путевые впечатления» (смесь динам, повеств. н 

статич. опис.) ; 
3-й: «Отдельные сведения о природе и жителях Индии» (статпч. 
опис. прп беспорядочном и несистематическом характере 
изложения ) ; 
4-й: «Сведения о религии Индии» (систематическое статич. 

опис); 
•5-й: «Описание портовых городов Индии» (системат. статич. 

опис.) ; 
6-й: «Отдельные сведения о природе п жителях Индии» (статпч. 
опис. при беспорядочном и несистематическом характере 
изложения) ; 
7-й: «Военные события в Индии» (смесь статич. опис. с динам. 

повеств., при преобладании элемента описания) ; 
8-й: «Военные события в Индии. Переезд Афонасия Никитина 
к берегу моря» (смесь дпнампч. повеств. с статич. опис, 
но с преобладанием повествования) ; 
9-й: «Обратное путешествие из Дабиля в Крым» (чистый вид 
динамич. повеств.). 



7) Кроме этой общности композиционной функции между переходными 
отрезками до и после середины «Хожегшя» есть п ассоциативная связь. В от- 
резке, связующем начало «Хоженпя» с середппол, по поводу прибытия в Чю- 
нейрь говорится, что тамошний правитель Асадхан есть «холопъ Мелпктучара; 
а Меашятучаръ с-Ъдитъ на 20 тмахъ, а бьется съ Кафары (т. е. с язычннкамп- 
ш) 20 лЪт-ь есть, то его побпоть, то оггь бовпваеть нхъ многажды» 
(АИЛО.П) : это замечание предвосхищает содержание переходных отрезков, свя- 
зующих середину с концом. 



Н. ТРУБЕЦКОЙ 



Нельзя не обратить внимания на поразительную симметрию и 
стройность этой композиционной схемы. 

Обратимся к другому композиционному элементу «Хоженпя», 
к религиозно - лирическим отступлениям. В отличие от разнообразия 
содержания отрезков спокойного изложения, религпозно-лпрические 
отступления по своему содержанию все однородны. Все они связаны 
с упоминанием какого нибудь двунадесятого праздника, подчерки- 
вают тяжелое чувство одиночества православного христианина сре- 
ди иноверцев, и трудность для такого христианина сохранить свою 
веру (в смысле бытового исповедничества). Отличаются эти отступ- 
ления друг от друга, главным образом, тем, что одни из них простран- 
ны п развиты, другие — короче п, так сказать, «недоразвиты», т. е. 
заключают в себе только указание на психологическую ситуацию, а 
не разработку самой этой ситуации. Как уже было указали выше, 
каждое из этих религиозно - лирических отступлений стоит в про- 
межутке между двумя отрезками спокойного изложения, т. е. на каж- 
дом изгибе вышеупомянутой композиционной «кривой», осуществляя, 
таким образом, самое членение этой кривой. Присматриваясь вни- 
мательнее к распределению религиозно - лирических отступлений, 
замечаем, что пространные и вполне развитые отступления высту- 
пают во всех тех случаях, когда хотя бы один из непосредственно 
примыкающих к данному отступлению отрезков спокойного изложе- 
ния является чисто статически - описательным. 8) Исключение из 



8) Вот все эти случаи: — А) па месте спайки 2-го отрезка с 3-м: «А се — 
Олло, Олло -а(к)б(е)рь, Олло-акъ, Олло-керимъ, Олло-рагымъ! А въ томъ Чн>- 
нерт, ханъ у меня взяпъ жереОца, а увт,далъ, что я не бесерменинъ, руспнъ, 
и онъ молвить: и жеребца дамъ да тысячу золотыхъ дамъ, — а ставь въ в-вру 
нашу въ Махметъ-денп; а не станешь въ в±>ру нашу въ Махметъ-дени, — к 
жеребца возму, и тысячу золотыхъ на главв твоей возму! — А срокъ учннилъ 
на 4 дня, въ Госпожино говЬйно на Спасовъ день. И Господь Богъ смиловася 
на Свой честный празднпкъ, не оставп отъ меня милости своея грт>шныя, и не 
повелт, погыбиути въ Чюноръ съ нечестивыми. II (о) канунъ Спасова дня пр1Ъ- 
халъ Хозяй-очи-Махметъ Хорасапець, билъ есми челомъ, чтобы ся о мнъ пе- 
чаловалъ, и опъ -Ьздилъ къ хану въ городъ да меня отпросилъ, чтобы меня въ 
въру не поставили, да и жеребца моего у него взялъ. Таково Господарево 
чюдо на Спасовъ день! Ино, братья русьетш христгяне! кто хочеть пойти въ 
Инд-Ьйскую землю, и ты остави виру свою на Гуси, да воскликнувъ Махмета 
да пойди въ Гу иду» станъскую землю. Меня залгали псы бесермена, а сказы- 
вали, всего много товару, — ано н-Ьтъ ничего на нашу землю.все товаръ б*- 
лой на бесерменьскую землю; перець да краска-то дешево»... и т. д... ■ — В) 
На месте спайки 1-го отрезка с 5-м: «Оть Перватл же пр1ъхалъ есми въ Бедерь 
за 15 днш до бесерменъского улубагря. А Великого дня, Воскресешя Христова 
не в'Ъдаю а по прпмътамъ гадаю, — Великш день бываеть хресияньской перв!е 
бесерменьскаго баграма за '.I день, или за 10 день. А со мною нт,тъ ничего, 
|.-| кнпгы: о книгы есмя взяли съ собою съ Руси ино, коли мя пограби- 
ли, пни пхъ взяли. П язъ лозабылъ в-вры хрестьянъскыя всея, п праздниковд 
хрестьяньскыхъ. Нп Велика дня, ни Рожества Христова не в-вдаю, ни среди, 
ни пятницы не знаю. А промежу яъръ есми. Тпш.грыданъ истерменъ олъ сак- 
пасьтнъ. Олло-Худо, Олло акъ, Олло ты Олло акъберъ, Олло рагым, Олло керим, 
Олло рагымелло, Олло-карим. лло. Тантры сень, Худо сень! Богъ единъ, то 
Царь славы Творець небу и земли! Л иду я на Русь — кеть мышь-тар» 
пменъ: уручъ тутъ тымъ! Мхсяцъ мартъ прошелъ и я загов-влъ съ бесермеШ! 
въ неделю, да гов-влъ есмя мт.етць. мяса семи не т.лъ п ничего скоромнага 
никакыя яствы бесерменьскыя а ялъ есми все на двожды днемъ хлъбъ да воду, 
авратъ-п-тя ятъ-модымъ. да молился есми Богу Вседержителю, кто стъвориЧ 
небо и землю, а иного есми не призывалъ никоторого имени: Богъ Олло. Богъ 
Керим-ь, Богъ Рагымъ, Богъ Худо Богъ Акъберъ, Богъ Царь славы. Олло ва- 
' барина «няшъ-Творецъ»?) Олло Рагымъ Олло сень (сень), Олло Ты!.. 
Л отъ Гурмыэа итн моремъ до Галатъ 10 дни, а отъ Галата до Д-вгу...» и т. д. 



Хо.ККПИЕ ЗА ТРИ МОРЯ 



этого правила составляет только место спайки 3-го отрезка с 4-м, где, 
несмотря на чисто статически - описательный характер обоих отрез- 
ков, религиозно - лирическое отступление только намечено, но не 
разшио, т. е. имеется и упоминание двунадесятого праздника, и ука- 
зание на нсповедиичество Афонасия Никитина среди иноверцев, но 
лирика отсутствует и должна дополняться воображением читателя. 9) 
Об'ясняется это, конечно, тем, что 4-й отрезок, перед которым стоит 
это отступление, всецело посвящен религии Индии : слишком настой- 
чивое подчеркивание духовного одиночества Афонасия Никитина в 
этом месте было бы излишним п могло бы даже затруднить переход 
к дальнейшему спокойному изложению. 

Там, где ни один из соседних отрезков не является чисто ста- 



— В; На месте спайки 5-го отрезка с 6-м: «М*сяцъ мая Великш день взнлъ 
есми въ Бедер* бесерыеньскомъ въ Гондустанп, а бесермене Вограмъ оаязш 
въ среду м*сяца мая, а загов*лъ есми м*сяца априля 1 день. О, благов*рныц 
христиане! Иже кто по ыногымъ землямъ много плаваеть, въ многыя гръхы 
впадаеть ц в*ры ся лишаеть хриеттнекые. Азъ же, рабшце Бож1е Аоонас1е, 
исжалв(х) ся по в*р*. Уже прондоша четыре Великыя Гов*йна и 4 пропдоша 
Велпкыя Дни, азъ же гръцшыи не вЪдаю, что есть Великып День нли говвйно, 
ни Рожества Христова не въдаю, ни пныхъ праздннковъ не въдаю, ни среды, 
ни пятницы не въдаю. А книгъ у меня нътъ: коли мя пограбили, пни книги 
взяли у мене. Азъ иге отъ многыя бъды поидохъ до Индви, заньже ми на Русь 
пойти не съ ч*мъ, не осталося товару ничего. Първый же Великий день взялъ 
если въ Каин*, другой Великъ день — въ Чебукару еъ Маздраньской земли, тре- 
тш Велнкый день — въ Гурмызг., четвертый Великый день — въ Пнд*и съ бесер- 
мены въ Бедери. II ту же много плакахъ по в*р* по хрестьяньской. Бесерме- 
нинъ же Мепикь ,тотъ мя много понуди... (см. ниже прим. 29). Азъ же въ мно- 
гыя помышлешя впадохъ и рекохъ сейв: горе мн в окаанчому, яко отъ пути 
истшшаго заолудпхея и пути не знаю, уже самъ пойду! Господи Боже Все- 
держителю, Творецъ небу и земли! Не отврати лица отъ рабшца Твоего, яко 
скорби близь семь! Господи, прпзрп на мя и помилуй мя, яко Твое еемь соз- 
дан1е! Не отврати мя. Господи, отъ пути истпннаго и настави мя, Господи, на 
путь Твой правый, яко никоея же добродетели въ нужи той сотворпхъ Теб*, 
Господи мой, яко дни своя преплыхъ вс* во злт>, Господи мой, Олло-Перво(р)- 
дигерь, Олло Ты Керимъ, Олло Рагымъ, Олло рагымелло, а(л)хамду-лилло! 
Уже прондоша 4 Великыя дни въ бесерыеньской земли, а христ1аньства не 
оставихъ. Дал* Богъ въдаеть, что будеть. Господи Боже мой, на Тя Уповахъ! 
Спаои мя, Господи Боже мой!...» — Г) На иеоте спайки 6-го отрезка с 7-м: 
«Въ Гурмызской земли добро ойнлно всъмъ, да Турьскаа земля обилна вепь- 
ми, да въ Волоской земли обилно и дешево все сьъстное, да Подольскаа земля 
обилна всъмъ. А Урусь-ери Таньгры сакласынъ! О.тло сакла. Худо сакпа! Бу 
доньяда муну(н) кыбпкь ерь ектуръ! Нечпкъ урусь-ери бегляри ак(в)а пи 
тугыл. Урусь ери обаданъ болсынъ! расте камъ даретъ (?) Олло! Худо! Богъ! 
Богъ! Таньгры! Господи Воже мой! на Тя уповахъ! Спаси мя, Господи! Пути 
не знаю, иже камо пойду изъ Гундустана. На Гурмызъ пойти, — а отъ Гур- 
мыза на Хорасавъ пути нътъ... (см. ниже прим. 10)... А на Мякъку 
пойти. — ино стати въ въру бесерменьскую, зэньже христиане не ходятъ въ 
Мякъку въры д-вля, что ставять въ въру. А жити въ Гундустан*, — ино вся 
собина нехарчити, заньже у ннхъ все порого: одинъ есми челов-вкъ, ино по 
полутрет1я алтына на день харчю вдеть, а вина есми не пивалъ, ни сыты...» 
и т. д... 

У) Вот это место: «Пршдохъ же въ Бедерь о заговъйн-в о Филипов* изъ 
Кулонгеря, в продахъ жеребца своего о Рожеств* и тутъ быхъ до Великого 
Загоивйна въ Бедери. И возна(х)ся со многыми Ннд*яны и сказахъ имъ в*ру 
свою, что есми не бесерменинъ, (а) Исаденв(ени) еемь, христ1янннъ, а имя 
ми Оеонаст, а бесерменьское имя Хозя Исуфъ Хоросани. И они же не учали 
ся отъ меня крыти ни о чемъ, ни о *ств*. ни о торговл*, ни о намазу, ни о 
иныхъ вещехъ, ни я;онъ своихъ не учали крыти. Да о в*р* же о пхъ распы- 
тахъ все, и они сказывають: в*руемъ...» и т. д... 

Знакомый уже читателю (во концу 2-го отрезка, см. выше прим. 8 А) же 
ребец Афовасвя Никитина упоминается здесь, очевидно, только для того, что- 
бы вызвать по ассоциации воспоминание о эпизод* с чюнерскии ханом и о 
всем примыкающим к этому эпизоду религиозно- лирическом отстувлении (см. 
выше врвм. 7 А) Такую же ассоциацвю порождает фраза, «и сказахъ 
нмъ в*ру свою, что есми не бесерменинъ», напоминающая фразу, «а ув*далъ 
(чюнерскии ханъ), что яаъ не бесерменинъ». 



Н. ТРУБЕЦКОЙ 



тическп - описательным, религиозно - лирическое отступление вы- 
ступает в сокращенном и недоразптом виде. 10) Об'ясняется это, ко- 
нечно, относительно - быстрым темном, присущим динамическому 
повествованию и непозволиющим задержаться на отступлении. На 
месте спайки первого отрезка со 2-м религиозно-лпри- 
ческого отступления, собственно, вовсе нет, а есть только крат- 
кое упоминание о том, что Афоиаснй Никитин встретил Пасху ( «Ве- 
ликий День»; на острове Гурыызе: 11) читателю предоставляется до- • 
полнить своим воображением грустное настроение и ощущение оди- ■ 
ночества путешественника, встречающего великий христиански 
праздник среди иноверцев, в дали от родины, на каком то острове 
среди Персидского залива ; но автору некогда на этом останавли- 
ваться, — он спешит перейти к повествованию о своих путевых впе- 
чатленпх. 

Таким образом, об'ем и степень развитости отдельных рели- 
гиозно - лирических отступлений зависит от характера и содержания 
тех отрезков спокойного изложения, между которыми эти отступления 
вставлены. Содержание же всех этих религиозно - лирических отступ- 
лений приблизительно одно п то же. Благодаря этому, религиозно - 
лирический элемент оказывается красной нптыо, проходя- 
щей через все «Хоженпе», однородным цементом, связывающим от- 
дельные отрезки и, в тоже время, обрамляющим каждый из этих от- 
резков в отдельности. 

Этот композиционный принцип обрамления при помощи рели- 
гиозно - лирического элемента проведен с полной последователи 
ностью. Религиозно - лирический элемент обрамляет не только каж- 
дый отдельный отрезок спокойного изложения, но и все «Хоженпе» 
в целом. Перед началом «Хожеппя» помещена краткая молитва на 
церковно - славянском языке,12) а в конце «Хоженпя», после сопро- 
вождаемого молитвенными восклицаниями рассказа о ирпСьтии в 
Ером и посте заключительной фразы, 13) помещена длппная молитва 



10) Именно: — А) На место спайки 7-го отрезка с 8-м: «Такова сила султа- 
на нндъискаю бесерменьскаго! Маметъ денп иаргя, а растъ дели Худо донотъ, 
а правую в±,ру Ьогь въдаеть, а правая вЬра — Бога единаго знатп. имя Его 
тгрг.зывати на всякомъ мъстт, чист*, чисту. Въ пятый же Велнкый День възмы- 
слпхся на Русь. Пзыдохъ же изъ Бедеря града за мъсяць до Улубаграма бесер- 
меньскаго. Маметъ-дени росоляпъ! А Велика Дни христ1анскаго не въдаю, 
Христова Воскресеп1я, а говъйно же нхъ говъхъ съ бесермены п, разгов-ввся 
съ ними, Велнкый День взяхъ въ Келберху, отъ Бедоря 20 кововъ. Султанъ-же 
пришелъ до Мелнктучара...» д т. д... — Б) На месте спайкп 8-го отрезка с 9-м: 
«Къ тому жь Дабпли съъжгцается вся приморья инд-Ьпскаа и ефюпьскаа. И ту 
окаанный яз-ь, рабище Аоонас1е Бога вышняго, Творца небу и земли, възмыс- 
лпхся по въръ по христыаньской, и по крещешв Хрнстовъ, и по говьйнъхъ 
святыхъ отець устроепныхъ, и по заповъдехъ апостольских!., и устремяхОЯ 
умомъ пойти па Русь. Внидохъ же въ таву (т. е. въ корабль) и сгопорихъ о 
налолт. корабельномъ...» и т. д. 

11) Вот это место: «... в оттуды птп до Гурмыза 4 мили. А Гурмызъ есть на 
островъ, а ежедень поимаеть его море по двожды на день, и тута есми езялъ 
первый Белмка День, а пришелъ есми ез Гуимыз*. за ^ педали до Велика Экя 
...а въ Гурмыз-Ь есть варное солнце, человъка съжжеть» (332,25-28). 

12» «За молитву Святыхъ Отець нашихъ, Господп Тсусе Христе, Сыне Бо- 
Ж1п, помилуй мя, раба своего Аеонас1я Никитина сына». 

13) «Милостгю же Божгею преидохъ же трп моря. Дпгерь Худо доио. Ол- 
ло-ТГ' ^ м, 'р;дигерь доно (-остальное Ьо^'ъ в?дает. Господь Промыслпхель ве- 
дает). Аминь», 



Хс'ПчЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ 



па арабском языке, 14) которой все «Хожение» п заканчивается. Та- 
ким образом, все «Хожение» вставлено в рамку двух молитв. 

Перейдем теперь от композиционных приемов «Хоженпя» к его 
стилистической стороне п языковой символике. Первое и главное, 
что поражает в этой области это, конечно, та чисто акустическая 
экзотика, которой окрашено все «Хожение». Достигается этот эф- 
фект усиленным употреблением имен, слов, выражений п фраз ин- 
дийских, арабских, персидских и тюркских. 

Восточные географические названия разбросаны по всему «Хо- 
женпю». Но время от временп они сгущаются и собираются в более 
длинные ряды. Мотивировки таких перечислений экзотических гео- 
графических названий бывают разные. Чаще всего (в 6-тп случаях 
из 13-ти) такое перечисление мотивируется указанием маршрута, 
что дает возможность называть каждое географическое название по- 
крайней мере два раза. 15) Но часто географические имена перечи- 
сляются и по какому нибудь иному поводу. 16) Истинная цель этих 
перечислений состоит, конечно, в нагромождении экзотических слов 
с. своеобразными звукосочетаниями. Это явствует особенно из того, 
что в подобных перечислениях Афонаспй Никитин обозначает араб- 
скими и персидскими именами даже и такие страны, для которых в 
славянском языке обычно употребляются имена греческого про- 
исхождения: так, Египет он называет «Мисюрь», Сирию — «Шам», 
Аравию — «Орообстань» или «Рабаст». 17) 

Личные имена собственные в «Хоженип» встречаются, вобщем. 
реже географических, но замечается тоже довольно ясно-выражен- 
ная тенденция группировать такие имена в более илп менее длинные 
ряды, при чем мотивировка таких перечислений опять такп довольно 
.18) 



14) Это — оОычная мусульманская молитва, т. наз. асма-уллап; только 
в начале ее рядом с призыванием Аллаха Афонаспй Никитин вставил призы- 
вание Христа и Святого Дух («Пса, Рух-улло, аликсоломъ!» — Иисус и Дух 
Божий, мир Тебе!»). 

15) Напр.: «...н в Гурмызт, быхъ 20 дни, пзъ Гурмыза попдохъ къ Пари н 
въ Лари быхъ 3 дни, нзъ Лари поидохъ къ Щпрязп 12 дни, а въ П7. быхъ 7 
дни, а пзъ Ш. попдохъ къ Вергу 15 дин, а въ В. быхъ 10 дни, а пзъ Вергу пои- 
дохъ къ Езди 9 дни, а въ Е. быхъ 8 дни, а изъ Е. попдохъ къ Спасши 5 дни, 
а въ С. 6 дтш, а изъ С. попдохъ Кашани, а въ К. быхъ 5 дни, а пзъ К. поидохъ 
къ Куму, а пзъ Кума поидохъ въ Саву, а изъ Савы въ Султашю, а пзъ Султа- 
нш поидохъ до Терьвиза, пзъ Терьвиза поидохъ въ орду Асанбъга» (311,9-16). 
Ср. еще 332,16-24, 30-33, 333,6-8, 334,16-17, 343,27-30. 

16) Напр. «Севасть взяли, а Тоханъ взяли да и пожгли, Амас1к> взяли и 
много пограбили селъ, да пошли на Караманъ воюючи» (334,17-18); «и приоо- 
аять конп пзъ Мпсгоря, пзъ Рабаста, изъ Хоросани, изъ Туркустанп, пзъ Него- 
стани» (338,15-16) ; «на Гурмызъ пойти — а отъ Гурмыза на Хоросань путп 
нътъ, ни на Чеготай пути нътъ, нп на Катобагряимъ путп нъту. ни на Ездъ 
путп нъту, то вездъ булгакъ сталъ» (341,15-17) ; «Въ Гундустанъ же силнаго 
вара нвтъ; спленъ варъ въ Гурмыз-Ь да въ Катобагряпм-Ь, гдЬ ся жемчюгъ ро- 
дить, да въ Жид*,, да въ Бакъ, да въ Лисюръ, да въ Оробстанп, да въ Лар-Ь, а 
въ Хоросаньской земли варно, да не таково, а въ Чеготаки велми варно, а въ 
Шпрязп ,да въ Езди, въ Кашани варно, да вътръ бываетъ, а въ Гилянп 
душпо велма да парище лихо да въ Шамахт, и паръ лихъ, да въ Вавплонт, 
варно, да (въ) Хумпте въ Шам-Ь варно, а въ Ляп-Ь не такъ варно» (341,3-9) ; 
«пръвый же Великъ День взялъ еемп пъ Каип-Ь... (см. выше прим. 8 В); ср. 
еще 338,3-9, 339,6-2. 

17) Иногда приводятся параллельно оба имени: «и тутъ есть Море Ин- 
дийское, а парьсъйскымъ языкомъ и-Гондустаньскаа Дор^я» (332,24-25), «до 
третьяго моря, до Чермнаго, а парсЬнскымъ языкомъ Дорхя Стамъбольскаа 

Яншу -мурзу убплъ Узуосанбекъ, а 



И. ТРУБЕЦКИМ 



Кроме имен собственных встречается в «Хоженпп» п множество 
отдельных слов из «восточных» языков. В большинстве своем это - 
технические термины, обозначения специфически туземных пред- 
метов и понятий. Но об'яснение этих слов Афонасий Никитин дает 
лишь в очень немногих случаях. 19) Большею частью, читателю са- 
мому предоставляется догадываться о значении данного слова. Иног- 
да догадаться можно потому, что в параллельном месте употреблено 
соответствующее русское слово; 20) в других случаях можно их коя 
текста угадать. к какому классу предметов принадлежит данный прем 
мет,обозначенный мудренным восточным именем. 21 )Но очень част до 
гадаться без знания соответствующих языков просто невозможно. 22 ) 
При этом, очень часто восточные слова употребляются для обозна- 
чения такпх понятий, которые свободно можно было бы обозначить 
русскими пли церковно-с.тавянскпм словом. 23) Употребление этих во 
сточных слов придает изложению особую «соЫеш - 1оса1е», в то же 
время особую звуковую экзотичность, а процесс угадывания значе- 
ния создает особенно напряженную установку на словесное выраже- 
ние. 24) Некоторые фразы Афонаспя Никитина производят впечатле- 



Оултамусашя окормили, а Узуасанъбекъ на Ширязи с-Ьлъ, и земля ся не ок- 
р*пила, а Едигерь Махметъ ат-ь къ ному не ■Ьдетъ, блюдется» (341,17-19); Чи- 
замылкъ, да ВДвкханъ, да Фаратханъ. а тве взяли три городы великий» (342,1-2)" 
«А за Малхапомъ вышло дзора его 20 гысячъ конныхъ людей, а. п-Ьшнхъ 60 ты- 
сячъ, да 20 слоновъ наряженных-!., а съ Бедерханомъ вышло 30 тыснчъ кон- 
ныхъ люден..., а съ Сулханомъ вышло..., а съ Бозырханомъ вышло..., а съ Ку- 
тарханомъ вышло...» (342,24-30). 

19) «А прнвозятъ все моремъ въ тавахъ, — Индъйскыя земли корабли» 
(333, - 14) ; «вино же у нихъ чинять въ велпкыхъ орт>ст,хъ, — кози гундустапь- 
ская» (333,18-19); «кофары — ни крест1ане. ни бесерьмена, а молятся камея.1 
нымъ болпанамъ, а Христа не знають» (334. 12-13) ; «а т-Ь волы ачьче яовуть» 
(337,13); «аа десять кововъ, а въ коек по 10 версты (341,29). 

20) Напр. выезд бедерско1 о султана упоминается три раза, при чем в од- 
ном месте (340,20) говорится, что он выезжает «на теферичь» (араб. тафридав| 
«развлечение, удовольствие, радость»), а в двух других (335 20 и 342, 5-6), чтя 
он выезжает «на пот-вху». О неприступном городе на горе Бпченъпц)!. гово- 
рится что с одной стороны его стоит «женг>ъль алый (-джунгли), а даукя 
строками впже (343,17), что там стоит «деберь зла» («деберь зла тшеень»: ти~ 
кень — тур. дикан «колючка»). 

21) Такъ можно догадаться, что в фразах «орють да ст.ють пшеницу, да 
тутурсанъ, да погутъ (338,18), «кони кормятъ нохотомъ... по рану же даюет 
шьшени (333,12) речь идет о кормовых злаках, в фразах «емлють по дат, шек\ 
тени пошлины... а съ коней по четыре футы (336,17-18) — о каких то денеж- 
ных единицах, в фразт. «(родится) перецъ, да зеньзебиль, да цв-Ътъ да мош- 
катъ, да калафуръ, да корица, да гвозннкы, да пряпое коренье да адрлк» (338, 
19-20 — о каких то пряностях, в фразе «а за ними... трубников 10, да нагар* 
никовъ 10 челов-Ькъ, да свнр-Ьлыцнковъ 10 челов-Ькъ» — о каких* то мучи.-лн- 
тах (инд. наггара «барабанъ»), в фразе «а туться родить краска да лека 
(332,32) — о каком то красящем веществе (перс, лак «лак»), в фра и а 
т.дятъ... кичири съ масломъ (336,29) — о чем то с'естном и т. д., и т. д. 

22. Напр.: «а въ немъ баба-адамъ на гор* на высоцЪ» (338,22) «да девякупш 
продають на лт.съ» 338,24: (тюрк, дава-куш — «страус): да все в пот;, дербьт- 
ши жнпуть пндг.йсныя» (338,20); «да обезьянъ на нимъ 100, да блядей 100, а вен 
гаурыяеы (335,§1) и т. д., и т. д. 

23) Напр. гарибъ — араб. уари5 «странник, иноземец» татен (предлож- 
ный над. «въ татну» в фразе «а брагу чинять въ татну») — тюрк, таг.ан 
жбап, корыто» и т. д.. 

24) Эта установка сказывается и в склонности Афонаспя Никитина к 
малоупотребительным и «новым» русским словам. В его «Хоженип» очень 
много таких слов, которых либо нет ни в одном другом памятнике, либо 
нет в памятниках современных Афанасию Никитину или более ранних : напр. 
фуртовина «шторм, буря на море», болкатый «смуглый, черномазый», нюдь 
«колдовство, волшебство» булгакъ «смута, мятеж, военное время», волосыны 
«созвездие Плеяд», налохи «плата за путешествие на корабле» фота «фата 
втеретный «служащий по договору» и т. д. 



ХОЖЕНИЕ ЗА ТРИ МОРЯ 



ние какой то русско - азиатской тарабарщины, сквозь которую смысл 
только просвечивает. 25) 

Наконец, кроме восточных имен и отдельных слов, Афонасий 
Никитин вводит в русский текст своего «Хожения» целый ряд фраз 
на арабском, персидском и тюркском языках. В ХУ-м веке персид- 
ский и арабский языки были известны лишь ничтожному числу рус- 
ских людей. Несколько более распространено было в то время зна- 
ние тюркского, «татарского» языка 26) (особенно среди купцов по- 
волжских городов). Но все же, большинству возможных читателей 
Афонаспя Никитина ни арабский, ни персидский, нп тюркский язы- 
ки не были известны. Афонасий Никитин несомненно это учитывал. 
Там где понимание какой - нпбудь татарской фразы необходимо для 
понимания общего хода рассказа, Афонасий Никитин снабжает эту 
фразу русским переводом. 27) Из этого следует, что во всех многочис- 
ленных прочих случаях, где арабские, персидские и тюркские фра- 
зы переводом не снабжены, Афонасий Никитин вполне сознательно 
шел на то, что читатели не поймут его. Поэтому, целью всех этих до- 
вольно многочисленных не-снабженных переводом «восточных фраз», 
разбросанных по всему «Хожению» (главным образом в религиозно- 
лирических отступлениях и отрезках статически - описательного из- 
ложения), является только создание определенного эффекта экзоти- 
ки, достигаемого необычностью звукосочетаний в связи с непонятно- 
стью самых фраз. 

Собственно, этот эффект можно было бы достигнуть и простым 
подбором слов из разных восточных языков без всякого связного 
смысла. Но, на самом деле, все арабские, персидские и тюркские 
фразы, внесенные Афонаспем Никитиным в текст «Хожения» имеют 
смысл. Смысл этот, будучи понятен только самому автору и неболь- 
шому меньшинству читателей, интересен только для психологии и 
характеристики автора, а не для литературной характеристики са- 
мого произведения, в котором помянутые фразы, как сказано, игра- 
ют только роль средств для создания и повышения общего впечатле- 
ния чуждости и экзотичности описываемой обстановки. Тем не ме- 
нее, мы должны разсмотреть эти фразы и с точки зрения их смысла, 
ибо это поможет нам яснее почувствовать дух «Хожения». 



25) Напр. «А ночи жоны ихъ ход 
ють имт, алафул (339,1-21, «иыо ему н- 
лялг» (339,5-6) и т. д.. 

20) Трудно точно локализировать то тюркское наречпе, на котором состав- 
лены татарские фразы Афонаспя Никитина. Рядом с формами северно - тюрк- 
скими (напр. болсып «да будет», болмыш «был»), встречается и южно - тюрк- 
ская форма дат. пад. на . а (булара «им»). В рукописях «Хожения» арабские 
персидские и тгорькские фразы транскрибированы русскими буквами. Транс- 
скрипцпя эта но всегда последовательна : так напр. гласная а передается то 
через я, то через е, гласная 6 — то через о, то через е; персидок. и арабск. а 
передается то черезъ а, то черезъ о (иногда тем же о передается и 
персидское а) и т. д.. Кроме того в рукописях имеется и .много описок, так 
что иногда расшифровать арабскую, персидскую пли тюркскую фразу доволь- 
но трудно. В дальнейшем мы при передаче этих фраз не будем строго при- 
держиваться правописания рукописей. 

27) «А татарове намъ кликали: качьма! не бегайте» 331,18; «И ту людое всЬ 
въекличаша: Олло - Перво(р)дигерь, Олло - Конъкаръ! бизим байт мунда па- 
ецпз болмышьти! а порусскы языкомъ молвить. Боже Государю, Воже Царю 
небесный, з;?в нам-ь судппъ еси погыбнутп» 344,4-6. 

12 



Н. ТРУБЕЦКОЙ 



Значительная часть «восточных» фраз «Хоженпя» представля- 
ет из себя молитвы или молитвенные восклицания. Во всех разви- 
тых религиозно - лирических отступлениях имеются такие «восточ- 
ные» молитвы и молитвенные восклицания на ряду с русскими, 28) а 
но окончании всего «Хожения», как указано выше, приводится длин- 
ная молитва на арабском языке. Мотивы, побудившие Афона сия 
Никитина прибегнуть в этих молитвах к восточным языкам, конечно, 
были разнообразны. Тут была и потребность обращаться к Богу не 
на обычном, понятном для всех языке, — потребность, отмеченная 
в психологии религии разных времен и народов. Но была тут и свое- 
образная символика религиозного одиночества, символика, особен- 
но своеобразная потому, что символ был так сказать прямо противу- 
положен символизируемому состоянию. В бытность свою на Востоке, 
Афонасий Никитин остро ощущал свое религиозное одиночество и, 
вынужденный прятать свое христианство от окружающих, тайно (а 
м. б. иногда и вслух) молился по-русски, т. е. непонятно окружа- 
ющим. Теперь, описывая своп странствия и живо вспоминая это до- 
минирующее состояние своего духовного одиночества, он символи- 
зирует его тем, что опять молится на языке, непонятном для окру- 
жающих. Но, т. к. эти окружающие теперь - русские, то молиться 
приходится уже на по-русски, а по-арабски, по-персидски или по-та- 
тарски. Таким образом, перемена окружения вызвала переворачива- 
ние на изнанку языковых выражений психического состояния: в Ин- 
дии языковым символом интимной, лично-религиозной жизни Афона- 
спя Никитина быт русский, в «Хожении» же, написанном по-русски и 
для русских читателей, таким символом становятся восточные я-шки. 
Поэтому, на этих языках Афонасий Никитин пишет теперь такие 
мысли, которые в Индии приходили ему в голову по-русски и остава- 
лись невысказанными вслух или скрытыми от окружающих. 29) Заме- 
чательно, что единственная молитва о России, заключающая в себе 
несдержанное проявление горячей любви Афонасия Никитина к ро- 
дине, приведена в «Хожении» по-татарски и без русского перево- 
да. 30) 



28) См. выше прим. 7, где приведены все этп развитые репи- 
пирпческие отступления. Встречающиеся в них «восточные » слова 

немногочисленны и представляют из себя имена Бога и разные эпитеты Бога: 
араб. ЛллаЬ («Олло») перс. Худа («Худо»), тюрк. Татры — «Богь»; араб. 
акбяр «велик», карим «милостив», раЪым «милосердный», Ьак («акъ») «истин- 
ный», алЬамду - лиллаЬ «слава Богу»; перс. пИрв&рОиг'Ар («перводигерь») «про- 
мыслитель»; тюрк, сам («сень») «ты». Молитвенные восклицания представля- 
ют из себя различные комбинации всех этих слов, при чем иногда в комби- 
нациях участвует и русское слово Бог» («Богь- керим, Богъ-акъберь» и т. д.). 

29) Этот переворот символической роли русского и восточных языков осо- 
бенно ярко выступает в диалоге между Афонасием Никитиным и мусульмани- 
ном Меликом. В этом диалоге слова Мелнка приподятся по русски, а слова Афо- 
насия Никитина — по татарски без русского перевода: «Беоерменинъ же Ме- 
ликъ тотъ мя много понуди вь ввру бесерменьскую стати. Азъ же ему рекохъ: 
господине! ты намазъ кыларсень, менда намазъ кнларьменъ, ты бегпь намазъ 
кыларсизъ, менда 3 кылармень мень-гарип-ь а сепь-иичай (т.е. ты молишься, и я 
молюсь; ты пять раз молишься, а я 3 раза; я — чужеаемец, а ты — здешний). 
Онъ же мп рече: истину ты не беоерменинъ кажешися, а хрестьянства не зна- 
ешь». (310,5-9) ; диалог этот вставлеп в религиозно - лирическое отступление, 
см. выше прим. 8 Б). 

30) Эта молитва находится в начале религиозно - лирического отступления 



ХОЖЕНИЕ ЗЛ ТРИ МОРЯ 



Но. рав ассоциировавшись с психологическим комплексом со- 
кровенности личных религиозных переживаний и с воспоминанием о 
духовном одиночестве, употребление восточных языков в «Хоженпп» 
захватывает и некоторые смежные психологические комплексы. Так, 
мы находим фразы на восточных языках там, где Афопасий Ники- 
тин вспоминает о своей оскверненности, явившейся следствием дол- 
гий жизни среди иноверцев. На татарском языке он признается в 
том, что, забыв точные сроки православных постов, иногда постился 
вместе с мусульманами и по-мусульманскп и что при этом молился 
Богу о том, чтобы ото не зачлось ему как измена вере. 31) Ощущение 
своей оскверненности особенно сильно выступало, когда Афонасию 
Никитину доводилось вступать в половые спошения с черными неволь- 
ницами и вообще с некрещеными туземками. Поэтому все сведения 
о простицуцин в Индии и о платном удовлетворении половых потреб- 
ностей он сообщает на татарском языке. 32) Характерно, что за наи- 
более циничном в этом отношении татарской фразой 33) непосред- 
ственно следует религиозно - лирическое отступление, в котором 
Афонаснй Никитин плачется о соблазнах, окружающих его и о труд- 
ности сохранить религиозную чистоту, живя среди иноверцев. О 
том, что во время поста он воздерживался от половых сношений, 
Афонаснй Никитин сообщает тоже по-татарски. 34) 

То своеобразное положение, при котором восточные языки в 
рассказе Афонасия Никитина играют ту же символическую роль, 
которую русский язык играл в его интимной жизни в Индии, сказы- 
вается и в других случаях. Некоторые браманские идолы поразили 
Афонасия Никитина своею непристойностью: поразила, очевидно, 
не непристойность сама но себе, а то, что эта непристойность прида- 
на изображению божества, которому поклоняются. Это Афонаснй Ни- 



между 6-м и 7-м отрезками (341.11-14). Татарский текст ее («Трусь ери Таньгры 
сакласынъ» и т. д см. выше, прим. 8 Г). Вот ее перевод: «Русскую 
землю Ьог да сохранит! Боже сохрани! Боже сохрани! На этом свете нет стра- 
ны, подобной ей! Некоторые вельможи Русской земли несправедливы и не до- 
бры. Но да устроится Русская земля!.. Боже! Боже! Боже! Боже! Боже!» (из 
етих пяти прпзываний имени Божьего, первое — по-арабски, второе — по пер- 
сидски, третье и четвертое — по русски, пятое — по татарски). 

31) Именно в религиозно-лирическом отступлении между 4-м и 5-м отрезка- 
ми (см. прим. 8 Б) : « Танъгырдань истермень олъ сакласынъ », 
т. е. я молил Бога чтобы он сохранит мепя; далее («А иду я на Русь,) кеть- 
мкшь-тыръ имень:'уручь тутътьгмъ!» т. е. пропала (моя) вера: я соблюдал му- 
сульманский пост. 

32) «Во Индийской земли гости ся ставить по подворьемъ, а -Ьсти варятг, на 
гости господарыни и постели стелють и спять съ гостьми 
пштель бересепь, епкпшь илемез (-сень — ок шетель бере 
авратъ чек-(чок) — туръ а сикпшъ муфут (т. е. хочепгь... давай два шетеля, т. 
е. две мелкие монеты, не хочепгь..., давай одип шетель таково правило; баб 
много, а... даром), любять бт,лыхъ людей» (333,24-27); — «А въ немъ (в Келекоте) 
вс> дшнево.да кулъ-каравапгь Опсьярь хубь с!я» (т.е. невольницы очень хорошим 
■черные)». 

33) «Въ ИндЬй же '^ття чсктурт,, а учьюздуръ: епкишь плерсеш, — пкп пш- 
тель, акъчаны п.тя атырсень ■ — алты шетель берь, булара достуръ; а кулъ-ка- 
равашъ учювъ: чаръ фуна.хубъ бепгь фуна - хубъ-е-С1я, (а) капкара 
апгъ чок хопгь (т.е. простгггутокъ много, и огат дешевы: хочепгь... — 2 
хочешь сорить деньгами — 6 шетелей. таково пхъ правило; а невольницы де- 
шевы: за 4 фуна — хорошая, за 5 фунов — хорошая черная; а черненькая ма- 
ленькая очень приятна)» 337,16-18. 

34) «Аврат-иля ятьмадьгмъ», т. е. с :,ксшцгтой не ложился см. выше, прим. 



Н. ТРУБЕЦКОЙ 



кптнн подумал, очевидно, по-русски, но вслух, конечно, не высказал. 
Описывая же эти идолы в своем «Хоженпи», он указывает на их не- 
пристойность по-татарски. 35) Другой раз, при виде могущества и 
военной мощи мусульманских правителей, победоносно воюющих с 
«неверными», у Афонасия Никитина мелькнула мысль, что, хотя с 
виду Ислам как будто помогает своим последователям, тем не менее, 
Бог-то знает, какая вера истинна, и какая неистинна. Опять такп, 
мелькнула эта мысль по-русски и вслух высказана не была, при изло- 
жении же своих воспомпнаний Афонасий Никитин высказал эту 
мысль по-персидски. 36) 

Таким образом, фразы на восточных языках в «Хоженип» Афо- 
насия Никитина имеют свою определенную смысловую сферу, свя- 
заны с определенным психологическим комплексом ассоциаций. 37) 
Но эта внутренняя смысловая сторона этих фраз доступна и откры- 
та лишь самому Афонаспю Никитину и очень ограниченному кругу 
его читателей. Для большинства же читателей фразы эти лишены 
смысловой стороны и, в силу именно этой своей безсмысленности в 
соединении с своеобразием своей акустически - звуковой стороны, 
являются только средством повышения впечатления экзотичности 
описываемых в «Хожении» диковинных явлений, обычаев и событий. 



Рассмотренные здесь формальные особенности «Хожения за 
три моря» Афонасия Никитина присущи исключительно одному это- 
му памятнику. Но сравнивая «Хожение» Афонасия Никитина с дру- 
гими памятниками древнерусской письменности, замечаем, что глав- 
ные особенности, рассмотренные выше, встречаются — правда, в 
ином и менее развитом виде, — в определенной группе произведе- 
ний, именно, — в древнерусских паломничествах. 

Так, прием разграничения элементов динамически - повество- 
вательного и статически - описательного, с помещением описания 
страны в середине, а повествования о путешествии из России и об- 
ратно — по краям памятника, встречается в большинстве русских 



35) «А 1шыд буты ( т. е. идолы) нагы, н-Ьтъ ничего, котъ ачпкъ (т. е. задни- 
ца голая)» (336 22); заметим, что в других местах Афонасий Никитин пазывает 
части тела своими (русскими) именами Оеа смущения. 

36) «Маметь-дени иарея, а растъ дени Худо доноть (данадъ) ; (343,4-3). 

37) «Восточных» фраз, несвязанных с этими комплексами, очень немного. 
Это — технические выражения, напр.: въ Курыли же алмазниковъ триста су- 
ляхъ микунтпъ (букв. дел. оруж. т.е. украш. оружие)» 343,26; «а иныхъ (обез,) 
учать базы микунптъ (букв, делает игру ,т. е. играть показывать фокусы) 335,9, 
«новаго же почка алмазу икньче кени сея же — чар.шешь кепи, а сипитъ — I 
<къ женка (339,14) (т.е. «...5 кени, черного же — 4-6 кени а белого — 1 тенка». — 
Не совсем понятно, почему прп описании священного города Парвата число 
паломников указывается по-персидски: «а ст.4;жжается... вевх* людей бисть 
а.юрв лекъ, вахте башетя сатъ азаръ яекъ (т. е. 20.000 лек_ а повременам 
бывает ЮО.ОООлек). Вероятно эти колоссальные цифры (в одном «леке» считается 
100.000!), сообщенные браманами, показались Афонаспю Никитину настолько 
невероятными, что он не решился сообщить их по-русски. — В двух местах текст 
рукописи настолько искажен, что угадать смысл короткого восточного выра- 
жения невозможно: «...а моремъ четыре дни пти аростохоОа чотомъ (?)». 
338,10 и «о моремъ четыре мюсяца аукиковъ» (339,23). 



\.|,КК1111е ЗА Т1Ч1 МОРЯ 



поломничеств, начиная с конца Х1У-го в. 38) Ни нп в одном ноломнп- 
честве это разграничение двух видов изложения и постепенность пе- 
реходов от одного вида к другому не проведены с такой последова- 
тельностью и не разработаны с таким мастерством, как в «Хоженип» 
Афонасия Никитина. 

Обычай начинать и кончать произведение молитвами был широ- 
ко распространен в древперусской литературе и, в частности, в ли- 
тературе паломнической. Но Афонасий Никитин разработал и этот 
прием совершенно оригинально, превратив религиозно - лирический 
элемент в средство композиционного членения своего произведения 
и в средство спайкп отдельных его частей, — чего ни в одном древне- 
русском паломничестве не наблюдается. 

Прием перечисления географических названий (с указанием 
расстояний и дней пути) широко распространен в паломнической 
литературе, где он выполняет роль предельно - схематизированного 
заместителя динамического повествования о путешествии. Но Афо- 
наспй Никитин оригинально использовал этот прием для совершенно 
иных целей, именно для создания определенного экзотического зву- 
кового эффекта. 39) Поэтому он расширил самое применение этого 
приема, введя разные мотивировки перечисления географических 
пазванпй, далее, аналогичные роды восточных личных имен, нако- 
нец, безсмысленные (с точки зрения большинства читателей) фра- 
зы на восточных языках п т. д.. 

Наконец, мы виделп выше, что в некоторых частях своего «Хо- 
женпя» Афонасий Никитин применяет прпем несистематического, 
беспорядочного изложепия (мотивированного формой путевых заме- 
ток в 2-м отрезке и ничем не мотивированного в 3-м и 6-м отрезках). 
Тот же прием широко применяется и в паломнической литературе 



38) В паломничествах более древних этот прием еще неизвестен. Старые 
новгородские паломничества (Арсения, ок. 1200, и Стефана ок. 1350) особенно 
поражают полным отсутствием повествования о путешествии. В соединении с 
почти полным затушевыванием всякого автобиографического элемента, это пре- 
вращает эти паломничества почти в каталоги или путеводители по святыпям, 
т. е. ослабляет их литературную действенность. Оригинальный опыт оживления 
паломничеств этого типа бил предпринят неизвестным (повидимому, тоже нов- 
городским) автором «Бее*ды о святыняхъ Царяграда» (XIV в.). Здесь паломни- 
чество вставлено в рамку вымышленного рассказа о том, как какой-то царь при 
каких-то обстоятельствах (нам, к сожалению, неизвестных ибо начало руко- 
писи утрачено) встретился с «Вонедннским» епископом и,' наслушавшись его 
рассказов о святынях Царяграда, отказался от своего царского достоинства и 
простым паломником отправился в Царьград. Описание святынь Царяграда, т.о. 
имеет Фому диалога, при чем, епископ расказывает систематично, а царь толь- 
ко изре;^ка подает ему малосодержательные реплики, композиционный смысл ко- 
торых состоит в том, чтобы расчленить систематическое описание Царяграда 
на главы. Благодаря этому, паломничество, в данном случае, и без повество- 
вания о реальном путешествии перестает быть простым каталогом и приобре- 
тает «литературность». Однако, этот искусственный прием не привился. 

39) Несмотря на то, что перечисления географических названии играют у 
Афонаоип Никитина совершенно другую роль, перечисления эти самой формой 
своей явпо свидетельствуют о влиянии паломнической литературы. В «мар- 
шрутных» перечислениях географических названий Афонасий Никитин весьма 
часто употребляет формы аориста (поидохъ, быхъ, ср. напр. приведенную выше 
цитату, прим. 15) ; принимая во внимание, что в отрезках спокойно- 
го изложения тот же Афонасий Никитин предпочитает аористу обычный в раз- 
говорном языке «перфект» (яошелв семи, былъ есми), приходим к заключению, 
что аорист в «маршрутных перечислениях» обусловлен влиянием традиции па- 
ломнической литературы, церковнославянской по языку. 



Н. ТРУБЕЦКОЙ 



(где он обычно мотивирован формой путевых заметок). Заметим 
кстати, что прием этот отнюдь нельзя об'яснить пресловутой «бесхит- 
ростностью» пли «простодушием» паломников. Смысл итого приема 

— в том, что при таком способе изложения создается иллюзия раз- 
нообразия и многочисленности впечатлений, тогда как при система- 
тическом описании материал кажется более ограниченным и скуд- 
ным, именно оттого, что он становится легко обозримым. 

Таким образом, между «Хожением» Афонасия Никитина и древ- 
нерусскими паломничествами существует несомненная связь. 40) 
Остается только выяснить характер этой связи. 

Мы уже говорили выше, что как многие паломничества, так и 
сХожение» Афонасия Никитина начинаются и заканчиваются молит- 
вами. Но, в то время, как в паломничествах обе молитвы (и началь- 
ная, и заключительная) — церковно - славянские и христианские, 
в «Хоженпи» Афонасия Никитина заключительная молитва араб- 
ская, мусульманская. На первый взгляд это создает впечатление ка- 
кой то пародии. Но, на самом деле, ото, конечно, не так. 

Отношение между «Хожением» Афонасия Никитина и полом- 
ничествами может быть выражено следующей краткой формулой: в 
то время, как паломничство есть описание путешествия в святую 
землю, «Хоженпе за три моря» Афонасия Никитина есть описание 
путешествия в потную землю. 

Это создает глубокое различие в религиозно - психологической 
ситуации. Паломник путешествует по святым местам, переполнен- 
ным святынями и представляющим на каждом шагу материальные, 
осязаемые следы ветхозаветных и новозаветных воспоминаний. Он 
несет в себе самом, в своем сознании особую атмосферу благочести- 
вых чувств, мыслей, настроений и представлений, и окружающий 
мир, внешняя обстановка святой земли, действуют на этот внутренний 
мир паломника, как мощный резонатор, повышая интенсивность всех 
его переживаний, мыслей и чувств. Оба мира, внешний и внутрен- 
ний, сливаются воедино, и паломппк неспособен различать, где кон- 
чается один, и где начинается другой: в окружающем он видит и за- 
мечает только то, что гармонирует с его внутренним миром, впиты- 
вает все это в себя и, в тоже время, вкладывает свои собственные 
религнозпые переживания во все виденное и слышанное. — Наобо- 
рот, Афанасий Никитин путешествует по странам нехристианским, 

— мусульманским и языческим, — где не только нет христиански! 
воспоминаний, не только царят нехристианские религии, но где эта 
чужая, нехристианская религиозная стихия выступает на каждом 
шагу, бьет ключем. Между внутренним религиозным миром Афона- 
сия Никитина и окружающей его обстановкой мусульманской или 
языческой жизни не только нет гармонии, но есть прямая противу- 
положность, про гпвуположность постоянно и интенсивно ощущаемая. 

40) Знакомство Афонасия Никитина с пг.ломнпческой литературой с полной 
очевидностью явствует лз упомлшанн:! в его «Хол;етш» статуп императора Юсти- 
ниана (336,21). Т. к. Афонасий Никитин сам в Константинополе не был, то об 
этой статуе он мог знать только из древне - русских паломничеств, во многих 
из которых она, действительно, описывается. 



ХОЖЕЫНЕ ЗА ТРИ МОРЯ 



В результате, вместо того осмоса между внутренним миром путешест- 
венника и внешним миром окружающей его действительности, вместо 
того слияния этих двух миров и растворения внутреннего мира во 
внешнем, которое наблюдается у паломника, у Афонасия Никитина 
должно было получиться как раз обратное, но не менее интенсивное 
ощущение своей отдельности, изолированности от внешпего мира, 
своего религиозного одиночества. Ему приходилось бороться как 
против проникновения внешнего, нехристианского мира в его вну- 
тренний мир (ибо это проникновение сознавалось как осквернение), 
так и против выявления его внутреннего религиозного мира вовне, 
ибо такое выявление могло быть опасным для его личной судьбы, 
иначе говоря, приходилось замыкаться в себя и тем не ослаблять, 
а еще усиливать свою духовную изоляцию, свое религиозное одино- 
чество. Это было длительным и напряженным религиозным пережи- 
ванием. В этой-то интенсивно религиозной окраске переживаний, 
связанных с путешествием, и заключалась аналогия с паломничест- 
вом, несмотря на все различие в самом направлении этих пережива- 
ний. Как для паломника, так и для Афонасия Никитина воспомина- 
ние о путешествии было прежде всего воспоминанием о сильном ре- 
лигиозном переживании. И именно поэтому как паломник, так и Афо- 
насий Никитин считали себя обязанными записать эти воспомина- 
ния, поведать их потомству: ибо в древней Руси в принципе запи- 
сывалось и облекалось в литературную форму только лишь религи- 
озно - ценное, все же религиозно - нейтральное в принципе остава- 
лось предметом не письменной, а устной литературы. 

Сказанным выше определяется истинный смысл и сущность 
содержания «Хожения» Афонасия Никитина. Это не есть простое 
описание любопытных путевых приключений или диковпн, виден- 
ных в далеких странах, а повесть о том, как несчастный православ- 
ный христианин, «рабище Божие» Афонаспй, занесенный судьбой 
в нехристианские страны, страдал от своего религиозного одиночест- 
ва н тосковал по родной христианской обстановке. Только с этой сто- 
роны и можно подходить к «Хожению», как в литературному произве- 
дению. 

Все «Хожение» проникнуто реальным ощущением религиозной 
изолированности Афонасия Никитина среди окружающей его не- 
христианской религиозной стихли. Вместе с тем, Афонаспй Никитин 
слишком хорошо знает мусульман и браманистов, чтобы просто пре- 
зирать их. Их религиозный мир отделен от внутреннего мира Афо- 
насия Никитина непроницаемой стеной. Но Афонаспй Никитин зна- 
ет, что это, пусть чужой, по все-таки релишозныи мир, и потому не 
может ни презирать, ни осуждать тех, кто к этому миру принадле- 
жат. Даже больше того, Афонаспй Никптпн чувствует, что при всем 
внутреннем, материальном различии между его собственной русско- 
православной и чужими, мусульманской и браманской религиозными 
стихиями, между ними существует известный формальный парал- 
лелизм, формальная аналогия, которую он постоянно подчеркивает. 
Упоминая мусульманские праздники и посты, он всегда указывает, 



184 Н. ТРУБЕЦКОЙ 



какому православному празднику нлп посту они по времени пли по 
значению своему соответствуют: «... на память шиха Аладина, на 
руськый праздникъ на Покровъ святыя Богородица (334,33) 
«а празднуют шиху Аладину дв* недвли по Покров*» (335, 
10), «Велпкы День бваеть хрестьанъскы перв1е бесерменьскаго баг- 
рама за 9 день или за 10 день» (337,20 — 21), «на курбантъ-баг- 
рамъ, а порусьскому на Петровъ день» (341,27 — 28). О священном 
городе браманпстов, Парвате, Афонасий Никитин говорит: «къ Пер- 
вого же 'бздять о Великомъ Загов'вйн'Б, къ своему ихъ туто 1ерусалимъ, 
а побесерменьскы Мякъка, а порускы Ерусалимъ, а поиндвйскы 
Нарвать» (337,7 — 9). Он отмечает внешнее сходство некоторых 
подробностей брамапского ритуала с православным: «а намазъ же 
ихъ на востокъ, порускы» (336,34), «а бутханы (т. е. храмы) же 
ихъ ставлены на востокъ, а буты (т. е. идолы) стоять па востокъ» 
(337,3 — 4) «пны ся кланяють по чернечьскы, обт. рукы дотычуть 
до земли» (337,6 — 7). Чуждость браманского религиозного миро- 
созерцания, конечно, не могла не поразить Афонаспя Никитина. 
При описании главного храма в Парвате он рассказывает без при- 
крас то, что там видел, п одного этого описания достаточно, чтобы 
убедиться в совершенной чуждости браманизма: «а бутхана же вел- 
ми велика, есть въ полъ-Твт>рп,камепа, да резаны по ней даяния 
Бутовы, 41) около ея всея 12 резано в-внцевъ, какъ Бутъ чюдеса тво- 
рилъ, какъ ся пмъ являлъ многьши образы: первое — человт>чес- 
кимъ образомъ являлся, другое ^- человвкъ, а носъ слоновъ, третье 
— человвкъ, а видт.ше обезьянино, въ четвертое — человвкъ, а обра- 
зомъ лютаго звъря; являлся имъ все съ хвостомъ, а вырт>занъ на 
каменп, а хвость черезъ него сажень» (336,10 — 14). Казалось бы 
у всякого русского ХТ-го века все эти образы должны были бы выз- 
вать заключение, что этот «бут» есть просто сатана. Возможпо, что 
такая мысль и пришла в голову Афонасию Никитину. Но он подавил 
ее в себе, не высказал ее даже и в «Хожении», а только отметил фор- 
мальное внешнее сходство главного идола парватского храма с ста- 
туей Юстиниана, описанной русскими поломниками: «Бутъ выр*- 
занъ изъ камени, велмп великъ, да хвостъ у него черезъ него, да ру- 
ку правую поднялъ высоко да простеръ, акы Устьянъ-царь Царя- 
градскы» (336,19 — 21). Таким образом, даже здесь опять формаль- 
ный параллелизм двух религиозных миров. Но констатирование этого 
формального параллелизма, конечно, только усиливает впечатление 
полной внутренней, материальной разнородности этих миров. Так 
же спокойно и об'ективно описывает Афонасий Никитин и другие 
подробности религиозной жизни Индии, даже самые странные и от- 
талкивающие с русско - православной точки зрения (напр. рели- 
гиозное почитание рогатого скота 42) и т. д.) Нигде ни тени осужде- 



41) Слово бут по персидски зпачит «идол». В данном случае речь идет по- 
лпдиыому о божестве випшуитского культа, о Вишну или о Кришне. 

42) Напр.: «А передъ бутомъ жо стоить ьолъ велми великъ. а выр-взанъ изъ 
ваквиа ив* чернаго. а весь позолоченъ, а цт.луютъ его въ копыто, а сыплуть на 
него цв-вты и на бута сыплють цв*ты» (336,32-25) ; «инд'Ьяне же вола вовуть от- 
цомъ, а корову матерью; а каломъ ихъ пекутъ х.тЬбы н 4отву варять соб&, а 



ХОЖЕНИЕ ЗЛ ТРИ МОРЯ 



пия, пренебрежения илп насмешки: всякий-де верует по своему, 
других осуждать нечего, а надо самому смотреть, как бы свою веру 
соблюсти, не отпасть от Бога, 

Нелегко было Афонасию Никитину устоять в вере. И не только 
потому, что как христианип он не пользовался никакими правами и 
всегда мог подвергнуться притеснениям мусульманских вельмож, 
ироде чюнерского правителя Асад-хана; но, главным образом, потому, 
что он был физически лишен возможности исполнять обряды и пред- 
писания свей веры, в то время как вокруг себя он видел людей, стро- 
го выполняющих своп религиозные обязательства, живущих благо- 
образным ритуальным бытом, формально похожим на его собственное 
русско - православное обрядовое исповеднпчество. Соблазн был ве- 
лик - - своей веры, своего закона все равно соблюстп нельзя, а «бесер- 
мене» так благообразно живут, так твердо стоят в своей вере и соблю- 
дают свой закон, что даже зависть берет; почему бы не перейти в их 
веру? ведь Бог — один, только законы — разные. Это — ■ смысл раз- 
говора Афонаспя Никптппа « с бесерменином Медиком », который 
нудпл Афонаспя Никитина «въ въру бесерменьскую стати» и уко- 
рял его за то, что он от христианства отстал, а к мусульманству не 
пристал. Но Афонасий Никитин устоял. Несмотря на все уважение, 
с которым он относился ко всякой чужой вере, и несмотря на то, что 
никогда не допускал себя осуждать или презирать окружающих за 
их религиозные воззрепия, в глубппе души он чувствовал и знал, что 
истинная вера только его, русская вера, и за нее он держался креп- 
ко, хотя от всех это скрывал, присвоив себе для окружающих даже 
вымышленное «бесерменьское» имя, «хозя Юсуфъ Хорасани». 

Так жил он «промежу ввръ», сокрыв от всех свой личный рели- 
гиозный мир и подавив его внешние проявления. Эту свою жизнь 
он п описал в своем «Хожении». Только время от времени, по случаю 
наступления какого нибудь большого христианского праздника или 
поста, эта скрытая в глубине его души стихия русско - православной 
веры вздымается в нем, охватывает все его существо, заставляет его 
остро почувствовать свое духовное одиночество. Тогда он начинает 
плакать, сокрушаться, тосковать по христианской обстановке, по бла- 
гообразному русскому бытовому псповедничеству и обращается с 
молитвой к истинному, христианскому Богу. Но и тут его религиозная 
стыдливость и вызванная обстоятельствами жизни скрытность ме- 
шают полному проявлению накипевших чувств, и свою молитву он 
сейчас же скрывает покрывалом арабского, персидского пли татар- 
ского языка, этих символов его долговременного духовного одиноче- 
ства. 

Эти вздымания волны интимно - религиозных переживаний 
имеют свою периодичность. Религиозная жизнь человека, выросше- 
го в религиозной культуре, воспитанного в обрядовом псповедничест- 
ве всегда ритмична и периодична. Интенсивность и напряженность 

поп.момъ гЬыъ иажутьея по ллцу, п по челу, и по всему тЬлу, — пхъ знамя» 



Н. ТРУБЕЦКОЙ 



ее, то усиливается, то ослабевает, и усиления ути связаны с опре- 
деленными моментами во дню, с определенными днями в неделе, с 
определенными неделями в году. Настолько, что для такого человека 
времесчисление неотделимо от вероисповедания н становится кате- 
горией религиозной. И именно потому, что сокровенные движения 
его внутреннего религиозного мпра были подчинены определенному 
ритму и периодичности, у Афонасия Никитина и могла явиться 
мысль при написании «Хожения за три моря» использовать поведа- 
ние о моментах своей религиозной тоски как средство внутреннего 
членения рассказа о путешествии и о всем виденном и пережитом в 
далеких странах. 



Кн. Н. С. Трубецкой 



Вепа, март 1926 г. 




Л. Шестовъ 



Фот. Шилова. 



НА ТЕМУ «ИСКУССТВО И БЫТ» 



Идея уничтожения искусства теперь в моде. На западе она по- 
рождает новых снобов, которым надоели, главным образом, разгово- 
ры об искусстве. Будем надеяться, что разговоры об уничтожении 
искусства успеют им надоесть еще скорее, и все устроится ко взаим- 
ному благополучию. В их снобизме есть что-то циничное. Но гораз- 
до хуже, если ту-же идею уничтожения искусства проповедуют целые 
стада вооруженных журналами людей, которые пзо дня в день повто- 
ряют, что искусство есть — «продукт клерикальной культуры», что 
художники суть — «жрецы-напмпты»( !) буржуазии, и т.д. п т.д.. 
Каждая статья или книга такого типа кончается приглашением пой- 
ти на фабрики и заводы «претворять искусство в быт», «сделать 
жизнь организованным творческим процессом» и т. п.. На вопрос, ка- 
кое искусство ввести в быт, какое искусство можно считать абсолют- 
ным, дается очень неопределенный в наше время ответ: «Соответ- 
ствующее нуждам времени и есть абсолютное». В корне эт правиль- 
но, но положение усложняется тем. обстоятельством, что на получе- 
ние почетного звания «абсолютного» имеется несколько претенден- 
тов, по своему определяющих «нужды времени». Выбпрать одного из 
них труднее, чем спорить по этому поводу, так что само понятие даже 
времепно абсолютного тоже относительно. Его определяет история, 
которая сглаживает ту разницу характеров, которую мы ощущаем, 
может быт, слишком остро. Но острота нашей оценки, болезненное 
чрство разницы двигают искусство, а это самое главное. Знамена- 
тельно, что несмотря на все эти призывы, в России продолжают по 
прежнему писать стихи и картины и в наибольшем количестве сами 
призывающпе. Разгадка итого очень проста. Когда пропадает потреб- 
ность в чем либо и остается продукт ее удовлетворяющий, трудно со- 
гласиться с самостоятельным значением этого продукта и необходимо 
найти ему соответствующее оправдание. В России самым удобным 
оправданием считается «экономическое», и исходя из него происхо- 
дит деление на качество и жизнеспособность. Оттуда и громкие фра- 
зы «о слиянии искусства с производством» и пр.. 

Говоря о живописи, следует вспомнить, что когда живопись пе- 
рестала обслуживать религию пли, проще, когда живопись перестала 
пользоваться религиозными темами, «прогресс» ее останавливался, 
но в силу необходимости изменения сюжета менялась н сама система 
живописного выражепия, п с каждым новым этаном изменения — 
весь порядок живописной фразпровкп. Общие житейские требования 
устанавливают свое оправдание, свою «точку зрения», свой «новый 



Р. ПИКЕЛЬНЫЙ 



взгляд» на произведение искусства, и эта «точка зрения» определяет 
характер последних. Кроме того, она же служит мерилом для вторич- 
ной оценки ушедших в прошлое произведений искусства, ибо помо- 
гает пайти в них приметы, которые временно считаются абсолют- 
ными. 

Таким образом, причины изменения живописного материала вре- 
менны, и носят характер эпохи или среды, его изменяющей. Порядок 
изменения последователен даже в неожиданностях и противопостав- 
лениях. Любопытно отметить, что оп почти всегда перерастает при- 
чины, вызвавшие его, и сам в себе находит достаточно оправдатель- 
ных пунктов для того, чтобы развиваться и, развившись, занять 
очередпое место стиля. 

Почему-то такого отношения к живописи не допускает большин- 
ство русских критиков, требующих от изобразительных искусств 
утилитарной, практической пользы, «введения искусства в быт» и т.д. 
Странно, что к литературе и к прославленному ими кинематографу 
они относятся более снисходительно и существующее положение ве- 
щей считают вполне приемлемым. Их не возмущают авантюрпые, 
фантастические романы и невероятные трюки американских коми- 
ков,хотя пе думаю,чтобы у кого-нибудь возникло желание ввести тако- 
вые в быт. Художников, делающих «просто» картины, в России клей- 
мят позорной кличкой «станковистов», пущенной с легкой руки О. 
Брика, одного пз редакторов «Дефа». Станковистов считают оторван- 
ными от жизни и несумевшимп откликнуться на события. Часть из 
пих, правда, откликнулась, и об'едпнившпсь в А. X. Р. рисует вместо 
сладковатых портретов — пасторальпых мужичков и величественные 
фигуры советских дппломатов. Но, конечно, не о них речь. Эти всег- 
да устроятся, в «Лефе» их безбожно ругают. Дело в так называемых 
«передовых» художниках, от которых требуется создание нового быта, 
введение искусства в производство и прочие замечательные вещи. 
Некоторые из этих передовых, например, Татлин, после знаменитой 
башнп Ш Интернацпонала,делают теперь модели «усовершенствован- 
ных» печек, другие (Малевич) проектируют разного рода посуду, или 
(Родченко, Варст) прпспособлпвают к тканям свои супрематические 
картины, повторяя их соответствующее количество раз. О том, как все 
это делается, можно узнать в том же «Лефе». Не будем говорить о 
печках и предоставим об этом судить специалистам. Нас гораздо 
больше интересует идеология тех русских художников, которые, отка- 
завшись от всего «завоеванного веками», занялись постройкой печек 
и, усиливая конкуренцию, почитают это свопм особым достоинством. 
Делая картины, они переименовывают их в «проуны» или «конструк- 
ции», а рисунок, состоящий из двух вертикальных палочек и одной 
кривой, называют — радиомачтой. 

Вся романтика русских безпредметников свелась к «машиниз- 
му», к утилитарности, к тому, что здесь принято называть «америка- 
низмом». В России, где жизнь не отличается особо комфортабельными 
свойствами, такая реакция вполне понятна, также как здесь понят- 
ны выходки дадаистов и сюр-реалистов. В обоих случаях это проти- 



(«ИСКУССТВО И БЫТ» 



вопоставление существующей системе несет в себе, может быть, 
благодарный материал для работы других, более мирно настроенных 
художников. Футуристы, оставившие в наследство наклеенные газеты 
или жестянки, так или иначе изменили подход к реальной, изобрази- 
тельной обстановке, внесли в нее новые моменты и формообразова- 
ния, которые в работе пришедших вслед ха ними художников рас- 
сматривались не как противопоставление Венере или Мадонне, а как 

Самодовлеющая часть материала. Очевидно, во всех случаях такого 
рода мы имеем дело не с абсолютным методом, а с ««абсолютной» 

' идеей. В каждой абсолютной идее есть свой несомненный фанатиче- 
ский пафос, и если он влечет за собой практические результаты, о 
значении этой идеи не может быть двух мнений. Впрочем, в наше 
время фанатизм свидетельствует не только об узости взглядов, но и 

,<ю отсутствии просто житейского опыта. Думаю, каждый художник 

; может это проверить на себе не только в отношении к своим картинам, 
во и в отношении искусства вообще. 

Где-то в том же «Лефе» я прочел Фразу: «Вдохновение отменяется, 
как пустая и вздорная шутка». Стоит заменить слово вдохновение, 

, удачей, и сам автор этой жестокой фразы наверно откажется от сво- 
его милого намерения. Можно легко изгнать из обихода некоторые 

! слова и определения. Верными остаются, в конце концов, самые заез- 

. женные — «красиво», «талантливо» и т. п. Спорить с этим не прпходпт- 
ся. Давно пора привыкнуть к относительности всей терминологии, 
связанной с искусством. Стопт нам назвать работу русских «супрема- 

I тистов» — асиметрпческим орнаментом, и мы увидим, что термин 
наш сразу поколеблется, если вещь, выражаясь вульгарно, будет 
«неаккуратно» нарисованной. Все это очень приблизительно и не- 

I точно. Мы видим, как оживают старые термины в новом толковании, 

: и как новые легко применяются к старым понятиям. Пропсходит 
своего рода возврат к бабушке; конечно, возврат этот ощутим п 
оправдан в том случае, если он исходит из уст людей, от бабушки 
отошедших. Этот закон контраста тоже очень приблизителен. Как бы 
то ни было, мы легко миримся с тем, что художники сплошь да 
рядом отрицают искусство и возмущаемся, если этим занимаются 

. люди, отношения к искусству не имеющие. Маяковскому отрицание 
это дает тему для написания нескольких новых стихотворений, а мно- 
гим художникам — повод для написания картин. Русские художники, 

. как я говорил раньше, и пишут и рисуют в большом количестве, но 
почему то считают нужным оправдать своп работы утилитарными 
именами. Таким образом, если не сомневаться в их искренности, у 
них отрицание искусства происходит в порядке изменения отношения 
к искусству и носит далеко не разрушительный характер. 

Опасная сторона такого «идеологического» подхода заключается 
в пореденпи новой идеологии под уже существующие факты избрази- 
тельностп, не в оценке фактов этих «по новому тарифу и другим при- 
метам», а в изменении ирпктпческого назначения их. Об этом пе 
стоило бы говорить, если бы пе такое большое количество людей 
впадало в подобного рода ошибки. Возможно, что они, действительно, 



Р. ПИКЕЛЬНЫЙ 



находят довое самостоятельное оправдание уже сделанному, занятие 
по существу безподезное, если это самостоятельное оправдание не 
сопровождается самостоятельной формулировкой его в живописи. В 
таких случаях меняется не смысл применения существующей формы, 
а ее утилитарное использование. Бесспорно, утилитарность такое же 
«отношение», такая же «точка зрения», как и всякое другое требо- 
вание, пред'являемое искусству. Только до сих пор она не меняла 
существующей формы, не придвала ей нового живописного значе- 
ния, а к старому приему, к старой форме приняла свое новое 
«утилитарное отношение». О том, что ни так наз. «конструктивизм» г 
в живописи, ни «супрематизм», с утилитарностью ничего общего не 
имеют, говорить не приходится. Если Мадонну написать не на ход- ■ 
сте, а на тарелке, от этого она не перестанет быть Мадонной. То же 
относится к работам Татлина, Малевича, Родченко п др. Их работы, 
как работы вообще всех художников, в практическом смысле лишены 
какой-либо утилитарной ценности, и в свою очередь ничего, кроме 
того, чтобы на пих смотрели, не заслуживают. Может быть впоследст- 
вии, когда будут использованы «ненужные» до сих пор энергические 
силы человека, процесс созерцания картины получит новый утили- 
тарный смысл, как способ передвижения грузов среднего веса или 
что-нибудь в ;>том роде. Как на пример эксплуатации внутренней 
энергии, укажем на гипноз, как способ лечения, па лам, йогов п т. 
п., благо точных сведений об этом у нас не имеется. Но зато мы пре- 
красно знаем, что всякое художественное произведение остается 
таковым до тех пор, пока оно требует особого напряжения восприни- 
мающих органов, до тех пор, пока оно требует исключительного к 
себе отношения. В противном случае, оно становится бытовым явле- 
нием, неот'емлемой ценностью которого является то, что мы его не за- 
мечаем. Вещи целесообразные, удобные, идеал русских безпредмет- 
япков, не могут требовать специального напряжения наших воспри- 
нимающих органов, ибо это уже не отвечает требованиям удобства и 
целесообразности. Формы искусства, вошедшие в быт, теряют свои 
прежние «исключительные» свойства и приобретают другие, только 
что указанные. Странное впечатление производят некоторые главы 
в бойкой и остроумной книге К. Миклашевского — «Гипертрофия 
искусства», где автор возмущается засилием искусства. Он находит 
его всюду. «В изящно декорированной папиросной коробке, в узоре 
обоев, в обшлаге ночной рубашки, в капоте жены или любовницы, 
в стильной лампе» и т. д. и т. д. 

Утомленный «количеством» искусства, он с ужасом восклицает 
«Уф!». Должен сказать, что только особенно впечательные патуры 
могут обращать внимание на все перечисленное. Думается, что «ан- 
тикваров», «коллекционеров» и «эстетов» Миклашевский презирает... 
А постольку, поскольку идет речь о простых смертных, следует знать, 
что только переходные этапы в изменении быта удерживают наше 
внимание на формах последнего. Вообще же мы их не замечаем. 
Поэтому, неприятны дома в стиле «модерн» и проекты мебели совре- 
менных конструктивистов. Вещи, предназначенные для утилитарно- 



«ИСКУССТВО 



о использования, должны быть лишены тех раздражающих элемен- 
та, которые в свою очередь являются прнвиллегпей искусства. 

Так называемые банальные изображения и предметы домашнего 
обихода, вошедшие в быт, никого не безпокоят. Мы с уверенностью 
-адимся на венский стул и не замечаем гравюры с изображением 
<Нотр - Дам». При ином положении вещей, если допустить, что в быт 
юшел другой «раздражающий» нас стиль (венский стул тоже раздра- 
кал когда-то), первый станет музейным явлением, и старая лито- 
-рафпя уступит место графике Бердслея или чему нибудь другому. 
Одно займет исключительное по отношению к быту положение, и на 
созерцание его будет потрачено больше внимания и зрительной энер- 
гии, нежели на созерцание друтого. 

Попытки изменения внешней стороны быта оправданы призна- 
нием его негодности, неудобства плп, по мнению «конструктивистов», 
"лишком большим количеством эстетических деталей. Художники, 
оытающпеся изменить быт, берут на себя тяжелую, неблагодарную 
задачу. Устранение незамечаемых нами теперь эстетических деталей 
з старых вещах делается за счет вещей новых, будто бы их лишенных. 
Но само отсутствие этих «эстетических» деталей в новых вещах ощу- 
щается нами острее, нежели их наличие в старых, и беспокоит не- 
сравненно больше. 

Привычка делает свое ; одно проникает в быт, другое в музей и 
по тем пли другим, возможно и не совсем справедливым причинам, 
считается искусством. Относительность последнего совершенно не- 
опровержима. Не потому ли художники так полюбили старенькую 
мещанскую фотографию и особую кажущуюся неуклюжесть положе- 
ний и поз так наз. «декаданса». Отсюда целый ряд картин, основан- 
ных на всевозможных напоминаниях, изменении пропорций и дефор- 
мациях. Вещи, ничего не напоминающие, мертвы. Изменение пропор- 
ции, деформации, как всякое нарушение факта, без этого сравнивае- 
мою факта невозможно, и если каждая последующая картина являет- 
ся критикой предыдущей, то бытовые явления (не следует их огра- 
ничивать «жанром») в глубоком смысле этого слова служат критиче- 
ским трамплином для создания художественного произведения. 

И. Эренбург в своей книге «А всетаки она вертится» говорит о 
том, чтобы «сделать всех конструкторами прекрасных вещей, пре- 
вратить жизнь в организованный творческий процесс и этим самым 
уничтожить искусство». Таких требований и услужливых предло- 
жений много. Не спорю с тем, что искусство, вошедшее в быт, пере- 
стает быть искусством. Если сделать всех «конструкторами прекрас- 
ных вещей», несомненно больше внимания будут привлекать те 
единицы, которые ухитрятся делать вещи уродливые. Формы искус- 
ства, вошедшие в быт, становятся частью обстановки и по отношению 
к искусству являются об'ектом годным для сравнения в порядке 
изменения своей условной структуры. 

Удивительно верпо сказал как-то П. Н. Пунин: «Всякое измене- 
ние вида конкретности сопровождается обнаружением его живопис- 
ных качеств». Произведение искусства остается таковым в силу 



Р. ПИКЕЛЫШН 



«сравнительного», если можно так выразиться, отношения к быту 
и гораздо выгоднее стремиться в музей, как собрание не бытовых ■ 
явлений, нежели в быт, где успешный результат уничтожает само I 
искусство. 

Можно оспаривать значение музейности вообще. Это дело другое. 
Но постольку поскольку традиции и культура никого не тяготят, об 
этом говорить не стоит. Упрощаться, проповедывать вандализм и 
новые машинные скифства незачем. Мы технически довольно хорошо 
устроены, и нет никаких оснований беспокоиться за слишком боль- 1 
шую тяжесть того культурного опыта, который мы в себе посим. ! 
Провинциалу трудно переходить улицу столичного города, где ов 
боится быть раздавленным снующими направо п налево автомобиля- 
ми. Горожанин это делает легко и незаметно. Швея во время шитья 
может болтать с подругой и кокетничать с приказчиком из соседнего 
магазина. Это не обременительно и не мешает труду. Наш организм 
постоянно приспосабливается к возможности новых единовременных 
действий. Ограничение их было бы для современного человека не об- 
легчением, а дисциплиной. Цель всевозможных абсолютных мето- 
дов, а в частности цель «уничтожения» искусства (как самостоятель- 
ной величины) и связанных с ним вековых предрассудков — помочь 
страждущему человечеству. Однако, до тех пор, пока ограничение 
рамок нашего восприятия есть дисциплина, режим — ■ лучше это 
страждущее человечество просто пожалеть. 

Изменение быта происходит само собой. Настойчивость людей, 
его изменяющих, в конце концов понятна. Так, кажется, бывает всег- 
да. Мебельное предприятие тратит значительную часть своих капи- 
талов на рекламу. Непонятно только, зачем русские конструктивисты, 
изменяя быт, прикрываются знаменем искусства. Не в надежде ла 
при помощи тех же вековых предрассудков поднять цену мебели и 
свое собственное значение в глазах общества? 

Р. ПиксльиыН 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 
на резолюцию XIII с'езда РКП. 

Минувшим летом на XIII всероссийском с' езде РКП была вы- 
несена особая резолюция, касающаяся так называемого литературного 
фронта. Правящая партия решила несколько ослабить нажим на 
этом фронте, предоставив некоторую, правда очень относительную, 
свободу группам писателей, не входящим в круг покровительствуемых 
властью « напостовцев» . До сего времени, кроме свирепой оффициальной 
цензуры, существовала другая — пожалуй, еще более жестокая, в виде 
«вольных» блюстителей пролетарской идеологии. Роль этих блюсти- 
телей хорошо известна всем читателям выходящих в России журна- 
лов. Достаточно вспомнить печальный и длинный спор Воронского 
с Лелевичем и конец «Русского Современника». 

Теперь партия принуждена остепенить своих, в большинстве 
' своем бездарных, литературных сподвижников . Делается это с целым 
, рядом боязливых оговорок, сквозь которые непривычному глазу трудно 
добраться до сути. 

Приводим наиболее важные пункты резолюции и отклики на 

нее ряда писателей, помещенные в № 8,9 и 10 журнала < Журналист» . 

\ Большая часть откликов принадлежит «попутчикам». Восторжен- 

| ный тон «напостовцев» не следует принимать в серьез. Это явное: 

1а1ге Ьоппе тше аи таиу;йз ]еи. 



ЧТО ПОСТАНОВИЛА ПАРТИЯ 

о художественной литературе. 

(Резолюция ЦК РКП (б). 

9. Соотношение между различ- историческое право на эту геге- 
ными группировками писателем ионию. Крестьянские писатели 
по их социально-классовому пли должны встречать дружествен- 
социально-групповому содержа- ный прием и пользоваться нашей 
нию определяется нашей общей безусловной поддержкой. Задача 
политикой. Однако, нужно иметь состоит в том, чтобы переводит! 
здесь в виду, что руководство в их растущие кадры на рельсы 
области литературы принадлежит пролетарской идеологии, от- 
рабочему классу в целом со нюдь, однако, не вытравливая 
всеми его материальными и идео- из их творчества крестьянских 
логическими рессурсами. Геге- литературно - художественных- 
монии пролетарских писателей образов, которые и являются не- 
еще нет, и партия должна помочь обходимой предпосылкой для влия- 
этим писателям заработать себе ния на крестьянство. 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



10. По отношению к «попутчи- 
кам» необходимо иметь в виду: 
1) их диференцированность; 2) 
значение многих из них как 
квалифицированных «специалис- 
тов» литературной техники; ^на- 
личность колебаний среди этого 
слоя писателей. Общей директи- 
вой должна здесь быть директива 
тактичного и бережного отноше- 
ния к ним, т.-е. такого подхода, 
который обеспечивал бы все усло- 
вия для возможно более быстрого 
их перехода на сторону коммуни- 
стической идеологии. Отсеивая 
антипролетарскне и антнрево- 
люцнонные элементы (теперь 
крайне незначительные), борясь с 
формирующейся идеологией но- 
вой буржуазии среди части «по- 
путчиков» сменовеховского тол- 
ка, партия должна терпимо отно- 
ситься к промежуточным идео- 
логическим формам, терпеливо 
помогая эти не] збежно много- 
численные формы изживать в 
процессе все более тесного това- 
рищеского сотрудничества с куя ь- 
турными силами коммунизма. 

11. По отношению к пролетар- 
ским писателям партия должна 
занять такую позицию: всячески 
помогая их росту и всемерно 
поддерживая их и их организа- 
ции, партия должна предупре- 
ждать всеми средствами прояв- 
ление комчванства среди них, 
как самого губительного явления. 
Партия, именно потому, что она 
видит в них будущих идейных 
руководителей советской лите- 
ратуры, должна всячески бороть- 
ся против легкомысленного и 
пренебрежительного отношения 
к старому культурному наслед- 
ству, а равно и к специалистам 
худонсественпого слова. Равным 
образом заслуживает осуждения 
позиция, недооценивающая са- 
мую важность борьбы за идейную 
гегемонию пролетарских писа- 
телей. Против капитулянства, 
с одной стороны, и против ком- 
чваьства, с другой, — таков дол- 
жен быть лозунг партии. Партия 
должна также бороться против 
попыток чисто оранжерейной 
«пролетарской» литературы; ши- 
рокий охват явлений во всей их 
сложности; не замыкаться в рам- 



ках одного завода; быть литера- 
турой не цеха, а борющегося ве- 
ликого класса, ведущего за со- 
бой миллионы крестьян, — тако- 
вы должны быть рамки содержа- 
ния пролетарской литературы. 

12. Вышесказанным в общем 
и целом определяются задачи 
критики, являющейся одним из 
главных воспитательных орудий 
в руках партии. Ни на минуту, 
не сдавая позиций коммунизма, 
не отступая ни на йоту от проле- 
тарской идеологии, вскрывая об' 
ективный классовый смысл раз- 
личных литературных произве- 
дений, коммунистическая крити- 
ка должна беспощадно бороться 
против контр-революциоиных 
проявлений в лиетературе, рас- 
крывать сменовеховский либера- 
лизм и т.д., и вто же время обна- 
руживать величайший такт, осто- 
рожность, терпимость по отно- 
шению ко всем тем литературным 
прослойкам, которые могут пойти 
с пролетариатом и пойдут с ним. 
Коммунистическая критика долж 
на изгнать из своего обихода тон 
литературной команды. Только 
тогда она, эта критика, будет 
иметь глубокое воспитательное 
значение, когда она будет опи- 
раться на свое идейное превосход- 
ство. Марксистская критика дол- 
жна решительно изгонять из 
своей среды всякое претенциоз- 
ное, полуграмотное и самодоволь- 
ное комчванство. Марскистская 
критика должна поставить перед 
собой лозунг — учиться, и должна 
давать отпор всякой макулатуре 
и отсебятине в своей собственной 
среде . 

13. Распознавая безошибочно 
общественно-классовое содержа- 
ние литературных течений, пар- 
тия в целом отнюдь не может 
связать себя приверженностью 
к какому-либо направлению 
в области литературной формы. 
Руководя литературой в целом, 
партия так же мало может под- 
держивать какую-либо одну фрак- 
цию литературы (классифицируя 
эти фракции по различению вгля- 
дов на форму и стиль), как мало 
она может решать резолюциями 
вопросы о форме семьи, хотя в 
общем она, несомненно, руково- 



. 14 ССКПХ ПИСАТЕЛЕН 



дит п должна руководить строи- 
тельством нового быта. Все за- 
ставляет предполагать, что стиль 
соответствующий эпохе, будет 
создан, но он будет создан дру- 
гими методами, и решение этого 
вопроса еще не наметилось. Вся- 
кие попытки связать партию в 
этом направлении в данную фазу 
культурного развития страны 
должны быть отвергнуты. 

14. Поэтому партия должна 
высказываться за свободное со- 
ревнование различных группиро- 
вок и течений в данной области. 
Всякое иное решение вопроса 
было бы казенно-бюрократиче- 
ским псевдо-решением. Точно так 
же недопустима декретом или 
партийным постановленьем лега- 
лизованная монополия на лите- 
ратурные организации. Поддер- 
живая материально и морально 
пролетарскую и нролетарско- 
крестьянскую литературу, помо- 
гая попутчикам и т.д.. партия не 
может предоставить .монополии 
какой либо из групп, даже самой 
пролетарской по своему идейному 
содержанию: это значило бы за 
губить пролетарскую литературу 
прежде всего. 

15. Партия должна всемерно 
искоренять попытки самодельно- 
го и некомпетентного администра- 
тивного вмешательства в лите- 
ратурные дела; партия должна 
озаботиться тщательным подбо- 
ром лиц в тех учреждениях, 
которые ведают делами печати, 



чтобы обеспечить действительно 
правильное, полезное и тактич- 
ное руководство нашей литера- 
турой. 

16. Партия должна указать 
всем работникам художественной 
литературы на необходимость 
правильного разграничения фун- 
кций между критиками и пи- 
сателями-художниками. Для по- 
следних необходимо перенести 
центр тяжести своей работы в 
литературную продукцию в соб- 
ственном смысле этого слова, 
используя при этом гигантский 
материал современности. Необхо- 
димо обратить усиленное внима- 
ние и на развитие национальной 
литературы в многочисленных 
республиках и областях нашего 
Союза. 

Партия должна подчеркнуть 
необходимость создания художе- 
ственной литературы, расечнтац- 
ной на действительно массового 
читателя, рабочего и крестьян- 
ского; нужно смелее ь решитель- 
нее порывать с предрассудками 
барства в литературе и, исполь- 
зуя все технические достижения 
старого мастерства, вырабаты- 
вать соответствующую форму, 
понятную миллионам. 

Только тогда советская лите- 
ратура и ее будущий пролетар- 
ский авангард смогут выполнить 
свою культурно-историческую 
миссию, когда они разрешат эту 
великую задачу. 



ПРАВЛЕНИЕ ВСЕРОССИЙСКОГО СОЮЗА ПИСАТЕЛЕЙ 



Всероссийский Союз Писате- 
лей считает, что тезисы ЦК 
РКП о литературе появились 
весьма своевременно. Правиль- 
ное их проведение в жизнь, не- 
сомненно, поможет нашей моло- 
дой советской литературе нор- 
мально развиваться. Не устраняя 
возможности здорового литера- 
турного соревнования и борьбы 
за качество, тезисы ЦК ограни- 
чивают увлечения отдельных 
кружков, пытающихся взять ко- 
мандный тон. 

Всероссийский Союз Писате- 
лей считает также, что тезисы 



ЦК РКП помогут скорейшому 
приобретению молодыми проле- 
тарскими писателями необходи- 
мого литературного опыта: нор- 
мальная литературная атмосфера 
даст возможность широкого раз- 
вития студийных кружков, даст 
возможность крупным литера- 
турным об'едипенпям и Всерос- 
сийскому Союзу Писателей при- 
влечь значительные группы моло- 
дежи, в которой живо естествен- 
ное желание учиться писать и 
приобретать нужные им знания и 
навыки. 

Всероссийский Союз Писателей 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



наконец, приветствует тезксы 1ДК 
РКП еще и потому, что здоровая 
атмосфера, установлению которой 
в литературе они будут чрезвы- 
чайно способствовать, даст воз- 



можность внимательно отнестись 
к быту писателя, как известно, 
весьма трудному, и принять меры 
к его улучшению. 



АНДРЕЙ БЕЛЫЙ 



Программа политики партии 
в области художественной лите- 
ратуры представляется мне и 
гибкой, и гуманной; в рамках 
ее (при условии проведения про- 
граммы в жизнь) возможны и 
нормальный рост, и безболез- 
ненное развитие нашей худо- 
жественной литературы; про- 
грамма прекрасно предусматри- 
вает и разрешает ряд ненормаль- 
ностей, возможных в наше пере- 
ходное время. 

Мне приходится ограничиться 
этим общим впечатлением от про- 
граммы, потому что попытка вни- 
кнуть в детали ее ставит передо 
мною некоторые неясности, как- 
то: в определении главных лите- 
ратурных групп указаны три 
группы (группы рабочих, кре- 
стьянских писателен и так назы- 
ваемая группа попутчиков); ими 



далеко не исчерпываются груп- 
пировки, возможные в Совест- 
ской Росии: термин «попутчика» 
не применим ко мне, пока под 
«попутчиком» мыслится писатель, 
существующий «при» революции, 
или «лрп»-соединнвцшйся к пей; 
мне, принимавшему социальную 
революцию (и тем самым приняв- 
шему Октябрьскую революцию 
в момент революции), место не 
«при» революции, а в самой ней; 
поэтому-то и к группе <по»~ 
путчиков я не могу себя причис- 
лить; вместе с тем я ■ — не пар- 
тиец, не рабочий и не крестьян- 
ский писатель. Неясно усваивая 
себе номенклатуру литературных 
групп, я ограничиваюсь общим 
выражением своего полного удов- 
летворения тенденциями литера- 
турной программы. 



ВЕРЕСАЕВ 



Дебаты, так сильно волновав- 
шие определенные литературные 
круги в течение двух последних 
лет, кипели вокруг вопросов: 
может ли небольшая группа мало- 
даровитых писателей претендо- 
вать на диктаторские полномочия 
в области русской литературой 
Следует ли нас, так называемых 
«попутчиков'», бить по шее?Долж- 
на ли быть литературная критика 
просто критикой или грозным 
запросом в соответствующие ин- 
станции? ЦК ответил: никакой 
диктатуры; по шее нас бить не 
следует; критика должна быть 
критикой. Очень приятно! Но 
если все дело только этим огра- 
ничится, если из тезисов резо- 
люции не будет сделано соответ- 
ствующих практических выводов, 
то болезнь, так глубоко раз' 
едающая современную русскую 
художественную литературу, ос- 



танется не только не излеченной, 
по даже не облегченной. 

Эта основная болезнь — от- 
сутствие у современного писате- 
ля художественной честности. 
Взывается эта болезнь совершен- 
но невозможными требованиями, 
пред'являемыми писателю ин- 
станциями, от которых зависит 
напечатание его вещей. Цензор 
говорит романисту: «Этого несим- 
патичного коммуниста сделайте 
— безпартШным; в душу этой бес- 
партийной героини внесите по- 
больше разложения; этого симпа- 
тичного коммуниста сделайте по- 
умнее, — тогда я ваш роман 
пропущу» .Все аремяцензоратвер- 
дят писателям: «Почему вы не 
компенсируете темных явлений 
светлыми?» II вот читаешь вещь: 
яркая, сильная, правдивая, и 
в ней серым, фальшивым пятном 
— какой-нибудь современный 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



Старо дум или Правдин. Спраши- 
ваешь автора: « А это — для 
компенсации?» — «Что поделаешь! 
Иначе не пропускают!» Поэт при- 
носит редактору задушевное, глу- 
боко-оригинальное, свое стихо- 
творение. — «Нужно, товарищ, 
писать на актуальные темы. По- 
смотрите , например, на герои- 
ческую борьбу китайского проле- 
тариата, — какая благодарная 
тема!» 

Общий стон стоит почти по 
всему фронту современной рус- 
ской литературы: «Мы не можем 
быть самими' собою, нашу худо- 
жественную совесть все время 
насилуют, наше творчество все 
больше становится двухэтаж- 
ным; одно мы пишем для себя, 
другое — для печати». 

В этом — огромнейшая беда 
литературы, и она может стать 
непоправимой: такое системати- 
ческое насилование художествен- 
ное совести даром для писателя 
не проходит. Такое систематиче- 
ское равнеше писателей под 



один ранжир не проходит даром 
для литературы. 

Что же говорить о художни- 
ках, идеологически чуждых пра- 
вящей партии! Несмотря на эту 
чуждость, нормально ли, чтоб 
они молчали? А молчат такие 
крупные художники слова, как 
Ф. Сологуб, Макс. Волошин, 
А. Ахматова. Жутко сказать, 
но если бы сейчас у нас явился 
Достоевский, такой чуждый сов- 
временным устремлениям и в то 
же время такой необходимый в 
своей испепеляющей огненности, 
то и ему пришлось бы складывать 
в спой письменный стол одну за 
другою рукописи своих романов 
с запретительным штемпелем 
Гл а влита. 

Будем надеяться, что 15-й па- 
раграф резолюции будет широко 
и решительно проведен в жизнь 
и что, если уж необходимо «руко- 
водство» нашей литературой, то 
оно стонет, по крайней мере, 
«правильным, полезным и так- 
тичным». 



АНДРЕЙ СОБОЛЬ 



Опека и художественное твор- 
чество — зещи несовместимые. 

Гувернеры нужны детям, но 
гувернеры при писателях — это 
более, чем грустно. 

До последнего времени, к со- 
жалению, такая группа «гувер- 
неров»» при литературе существо- 
вала, — гувернеры ярко-красно- 
го защитного цвета. И в то время, 
как паша литература переставала 
быть аполитичной в естестве 
своем, созвучном эпохе, и орга- 
нически сливалась с нею для 
полнозвучной жизни, — гувер- 
неры предъявляли к известной 
части писателей-художников та- 
кие требования, какие н*. с ка- 
кой стороны не были в кругу 
творческих художественных за- 
дач и явлплиь порождением круж- 
ковых толкований, чисто-голов- 
ных умозаключений не по разуму 

По гувернерам литература тре- 
бовалась учительская, тенден- 
циозная. Гувернеры не могли 
понять и неспособны были по- 
нять, что такая литература жить 



не может, что век ее не дальше 
одного «политического» дня. Ли- 
тература подлинная, не суррогат 
ее, живет не одним только сегод- 
няшним днем, по сегодняшеей 
школьной программе, а ловит и 
отражает великую смену дней, 
обобщенную не узкой тенден- 
цией данной минуты, а универ- 
сальной идеей, мирового сдвига. 
Много говорилось и немало пи- 
салось о том, что писатель обязан 
слушать революцию. Но гувер- 
неры и эту прекрасную мысль 
изуродовали: слушай так, как 
указует наш направляющий перст 
только так слушай, как мы счи- 
таем нужным, и отзвук рождай 
такой, какой нам приятен. Но 
это значило: созвучие, возникаю- 
щее вольно, обратить в «чего 
изволите», художественную ли- 
тературу — в отделение профе- 
сионально - подсобного цеха, а 
художника — в лучшем случае 
— в проф-агитагора, в худшем — 
в барабанщика, но — увы! — не 
в такого барабанщика, о каком 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



говорил Гейне («Бери барабан 
и не бойся, целуй маркитантку 
смелей»), ибо гувернеры даже 
и па счет «маркитанток» имели 
своп сугубо-теоретические вык- 
ладки с соответствующим кива- 
нием на Петра. 

II мудрено ли, что такое гувер- 
нерство, такая критика, основан- 
ная на опеке, нередко удержива- 
ла занесенную мотыгу, и писа- 
тельская рука вяло опускалась, 
вяло ковыряла как раз в ту ми- 
нуту, когда вот-вот она могла 
поднять новый пласт с новыми 
залежами. 

Резолюция ЦК является до- 
вольно серьезным ударом по «гу- 
вернерству», в знаменитому «ука- 
зующему персту» дано по рукам, 
писательские круги должны 
встретить эту резолюцию с из- 



вестным облегчением, но есть 
в ней довольно серьезная не- 
увязка: вместе сокрпком на «гу- 
вернеров^ все же остался взгляд 
на некоторую часть писателен, 
как на довольно милых порой, 
по слегка дефективных детей. 

II тем самым один вывод резо- 
люции сильно ослабляется дру- 
гим. 

Мне кажется, что русские пи- 
сатели, писатели Советской Рос- 
сии, давно выросли из штанишек, 
— они доказали зто хотя бы тем, 
что после всех лет тяжести и 
развала не только сохранили 
литературу, не только с достоин- 
ством сберегли ее, но и сумели 
поднять ее на большую высоту, 
полноправно и достойно участ- 
вуя в общем строительстве стра- 



ЛЕОНИД ЛЕОНОВ 



Тучи весьма мрачного свой- 
ства, грозившие весьма чреваты- 
ми последствиями молодой нашей 
литературе, рассеяны, будем на- 
деяться, навсегда. Политика на- 
скока и полуадмшшетративного 
нажима в литературе, а порой 
ипро сто подсиживания, осуждена 
партией так же, как и бесшабаш- 
ная кружковская распря, исто- 
щавшая попусту наши общие 
силы. 

Наши силы — от революции, 
равно как и опыт наш от револю- 
ции. Расходовать их на склоку 
и сопротивление «наскокам» — 
преступление против тех, кто 
в поте сурового труда, с терпе- 



ливым вниманием, ждет писа- 
тельского слова. 

Мы, молодые, литературно ро- 
дились после семнадцатого года. 
Мы тоже несли бремя граждан- 
скоп обороны, но мы не присваи- 
ваем себе монополии бряцать 
боевыми шпорами и не чванимся 
выполненным долгом. Быть может 
любовь наша к мужику и рабоче- 
му II различна, но ведь нос Петра 
не обязан походить на нос Ивана, 
хотя оба они в равной степени 
носы . 

Нет сомнения, что резолюцию 
ЦК о художественной литературе 
встретит с чувством большого 
облегчения каждый честный, ра- 
зумный работник нашей печати. 



ИВАН НОВИКОВ 



Резолюция ЦК РКП (б) «О по- 
литике партии в области худо- 
жественной литературы» пра- 
вильно указывает на своеобразие 
и сложность вопросов искусства 
и в частности литературы. Также 
правильно различает она худо- 
жественное творчество, как тако- 
вое, с одной стороны, и епецналь- 
пые задания литературной кри- 
тики — с другой. 



Но во всем этом документе 
по существу мне, как писателю- 
художнику, чуждо одно понятие: 
понятие рукодовства (или, лучше 
бы сказать, руководительство) 
в области литературы. И это не 
потому, чтобы я защищал полу- 
мифическое «чистое искусство»: 
каждое сколько-нибудь ~ значи- 
тельное литературное творчество 
имеет, вне всякого сомнения, 



отклика русских писателей 



свое внутреннее «что», за кото- 
рос писатель и отвечает полно- 
стью. Но каждое литературное 
I произведение только тогда живет 

• полною жизнью, когда оно роди- 

• лось органически, без предумыш- 
ленно ь чисто-рассудочно взятого 

I тенденциозного курса. 

Каждый настоящий художник 

' знает, как требовательны и свое- 
вольны бывают подчас его герои, 
если они родятся воистину жи- 
выми, как они протестуют про- 
тив всякого причесывания их и 
выравнивания, как начинают го- 
ворить и поступать — к огорче- 
нию и радости автора одновре- 
менно — вопреки задуманной 
схеме: совсем как жизнь, которая 
сама по себе, — мудрее мудрых. 
Таким образом даже сам автор, 
•слушаясь в себе художника, го- 
дится для роли «руководителя» 
лишь с большой оговоркой. И 
бояться здесь нечего, ибо это 
значило бы бояться живой жизни. 
Дело писателя — быть худо- 
жественно верным себе и прав- 
дивым до конца: это единствен- 

, ный путь для создания истинно 
ценных вещей. II только тогда, 
в ж.шом соревновании именно 
разнообразных подходов, обра- 
зов и воплощений, возникает тот 
здоровый и свежий воздух, без 
коего настоящий расцвет лите- 
ратуры немыслим. Всякая по- 
пытка к «руководству», всякий 
уход (и, быть может, в особенно- 
ст-1 «благожелательный») способ- 
ны создать только тепличную, 
парниковую и, следовательно, 
внутренне слабую культуру. Из- 
вестное преодоление препятствий , 
строгий ответ перед художествен- 
но-требовательным судом только 
полезны, ибо закаляют и изо- 
щряют перо. Если мы хотим 
иметь крепкую и художественно 
богатую литературу, нужно толь- 
ко одно: не мешать ей крепнуть и 
органически наливаться худо- 
жественными соками. В некото- 
ром своеволии художества, ор- 
ганически ему присущем, как раз 
и таится внутреннее его очарова- 
ние, бгз этого оно перестает быть 
тем вольным цветением жизни, 
каково оно и есть по самому свое- 
му существу. 



Не знаю, как со стороны, но 
изнутри писательской нашей рес- 
публики мне отчетливо видно, 
сколько худосочных, никчемных, 
фальшивых вещей пускается в 
оборот ради того, чтобы рав- 
няться по какому-либо заданию, 
выполнить ту или иную «целе- 
вую установку». За драгоценные 
камни при этом выдаются обыкно- 
венные голыши, грубо раскра- 
шенные. Кому и на что этот 
мусор? История — • женщина 
строгая и она его свалит, ко- 
нечно, в помойку. II совсем дру- 
гое дело, когда нечто новое ро- 
дилось органически из новых 
глубин: это настоящая и подлин- 
ная художественная радость и 
настоящая общественная цеп- 
кость. 

Как же быть, однако, со всей 
этой буйной ордою художников, 
если их выпустить на вольную 
волю? Как обществу быть с теми 
опасностями, которые отсюда мо- 
гут возникнуть? 

На это есть в резолюции ра- 
зумный ответ: это дело критики, 
«когда она будет опираться на 
идейное превосходство», и в силу 
этого «будет иметь глубокое вос- 
питательное, значение» (§12.). 
Ведь и самые недостатки и недо- 
четы вещи могут оказаться не 
менее показательными, чем ее 
достоинства. Этим можно бы и 
ограничиться, в особенности если 
принять еще во внимание тот 
здоровый художественный вкус 
ц крепкое общественное восприя- 
тие самих широких читатель- 
ских масс, на которые спокойно 
можно положиться. 

Итак, для писателя — все дело 
в том, чтобы не фальшивить и не 
лукавить перед собою, 1_бо только 
до конца правдивые вещи — 
единственно только они и худо- 
жественно весомы, и общественно 
значительны; в этом писателю 
не надо мешать, ибо здесь и самые 
благие побуждения руководи- 
тельства именно только мешают. 
Другое дело — уже законченное 
художественное произведение, 
оно становится уже обществен- 
ным достоянием и на него пол- 
ностью получают права И чита- 



200 



отклики русских писателей 



тельекий суд, и суд компетентной 
критики; к голосу этого суда 



и автор прислушивается, 
очередь, в полной мере. 



Л Е Л Е В II Ч 



Наконец-то партия сказала 
свое решающее слово о политике 
в области художественной лите- 
ратуры. II это слово оказалось 
таким, каким его ожидали все 
искренние друзья пролетарской 
литературы, все товарищи, по- 
ленински, по марсксистски под- 
ходящие к проблемам строитель- 
ства литературы. Отвергнут иосу- 
жден литературный «троцкизм» 
не только «недооценивающий са- 
мой важности борьбы за идейную 
гегемонию пролетарских писа- 
телей», но отрицавший даже воз- 
можность существования послед- 
них. Четко провозглашено, что 
партия должна помочь пролетар- 
ской литературе заработать себе 
историческое право на гегемонию , 
Взамен огульного отношения к 
«попутчикам», как к основному 
ядру современной литературы^ 



установлено дпференцированное, 
чуткое и гибкое к ним отношение. 
Наконец, сделано предупрежде- 
ние комчванским и цеховым эле- 
ментам в пролетарской литера- 
туре (журнал «С станка», А. 
Соколов и т.д.). Это предупреж- 
дение со стороны партии значи- 
тельно облегчает организованно- 
му большинству пролетлитерату- 
ры ту борьбу, которую оно вело 
и ведет с этими элементами. 
Порьба за партийную линию 
в литературе окончена. Теперь 
основная задача — наиболее 
последовательно провести эту ли- 
нию в жизнь, ликвидировать 
неизбежные попытки «капиту- 
лянтов» извратить эту линию. 
В полной реализации резолюции 
ЦК — залог невиданного твор- 
ческого литературного расцета. 



ВИКТОР ШКЛОВСКИЙ 



1921 и 1025 годы были време- 
нем пониженный квалификации 
в русской литературе. 

В беллетристике и в критике 
стали писать невнимательней, 
хуже. 

Отчасти это об'ясняется спо- 
ром о литературной политике. 
Этот спор, создав группы «па- 
постовцев» и «попутчиков», сбил 
границы литературных группи- 
ровок. Исчезло литературное об- 
щественное миение. 

Как крапива, росла хрестома- 
тия . От литературы ждали корот- 



кого ответа, как от солдата в 
строю. 

Сегодня напостовцы демобили- 
зованы и могут начать писать. 
Попутчики вернутся из полетов. 
О них можно будет писать не 
как о больных. /Для нас, форма- 
листов, резолюция ЦК означает 
возможность работать, развивать 
и изменять свой метод не потому, 
что на нас кричат со всех сторон, 
а потому, что это может понадо- 
биться в процессе исследования. 

Для меня это значит — воз- 
можность работать по специаль- 
ности. 



А. БЕЗЫМЕНСКИЙ 



Резолюция ЦК РКП — факт 
безусловно исторический. Утвер- 
ждая принцип гегемонии проле- 
тарской литературы, резолюция 
дает основную линию в области 
художественной литературы. 

Вместе с тем она естественно за- 
мыкает период часто ожесточен- 



ной полемики групп, кладя нача- 
ло периоду углубленной творче- 
ской работы. Но, конечно, она 
не прекращает «отсеивание анти- 
пролетарских и антиреволюцион- 
ных элементов». Наоборот, она 
это ярко подчеркивает, осуждая 
«капитулянство, недооцениваю- 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



201 



щее самую важность борьбы за 
идейную гегемонию пролетар- 
ских писателей». 

Резолюция ПК дает платформу 
рб'единения пролетарской и всей 
подлинно революционной лите- 
ратуры. Начало такому об 'еди- 
нению и положила В. А. П. П. 
созданием, вместе с рядом групп, 



Федерации Советских Писателей. 
Резолюция ЦК дает мощный 
толчок развитию литературы. Не 
знаю, как иные, а уж пролетар- 
ские писатели ие подгадят. 

Нх литературные «факты» пре- 
вратят принцип идейной гегемо- 
нии в факт окончательный. 



ПАСТЕРНАК 



Я попрошу вас не искать в 
моих словах ни эзоповских нот, 
ни передовой гражданственности, 
ни отсталости, ничего, словом, 
кроне только того, что вручается 
вам без поисков и дается мне 
сейчас не без досады. Иногда 
мне кажется, что чаяньями мож- 
но заменить факты, и что слова, 
будучи сказаны связно, обяза- 
тельно отвечают положению ве- 
щей. В одну из таких минут — 
это было летом — я прочел в 
газете резолюцию о литературе, 
и она произвела па меня сильней- 
шее впечатление. О нем особо. 
Именно, если б не ваши напоми- 
.нанья об отклике, я б так и сло- 
жил в сердце этот глубокий пате- 
тический мотив, проглядев его 
частности. Их я стал замечать 
I только благодаря вам, вы заста- 
вили меня не раз прочесть резо- 
люцию и в нее вникнуть. Тогда 
же мной овладели признанья: 
1)«Мы вступили таким образом в 
полосу культурной революции, 
еоставляющей'предпосылку даль- 
нейшего движения к коммунисти- 
ческому обществу. 2) Однако бы- 
ло бы совершенно неправильно 
упускать из виду основной факт 
завоеванья власти рабочим клас- 
сом, наличие пролетарской дик- 
татуры в стране. 3)Все заставляет 
предполагать, что стиль, соответ- 
ствующий эпохе, будет создан». 

Меня обдало воздухом истории, 
которым хотят дышать эти утвер- 
жденья, дышать хочется и мне, 
и естественно, меня потянуло 
дышать вместе с ними. Тогда в 
сплошных прнблизительностях 
мне вообразились формы, глубо- 
ко не сходные с настоящими, и в 
горячих парах дали и досягае- 
мости мне представилось нечто 



подобное тому, чем были для 
своего времени баррикадно-улич- 
ный стиль Блока и сверхчело- 
вечески-коллективный — Мая- 
ковского. За прорицаньямн мне 
послышался разговор о том, как 
истории быть вполне историей и 
мне — вполне человеком в ней. 
Резолюция помогла мне отвлечь- 
ся от множества явлений, стано- 
вящихся ненавистными в тот 
момент, как ими начинают любо- 
ваться. Я забыл о своем племени, 
о мессианизме России, о мужике, 
о почетности моего призванья, 
о многочисленности писателей, 
об их лицемерной простоте, да и 
можно ли все это перечислить. 
Но вот вы не поверите, а в этом 
вся суть, мне показалось, что я 
резолюция об этом забыла, и 
знает, как все это надо нелавидеть 
для того, чтобы любить одно, 
достойное любви, чтобы любить 
историю. Теперь, когда с вашей 
легкой руки я лишился всех 
иллюзий, мне уяснился и источ- 
ник моего самообмана. Мне поду- 
малось, что резолюция идеали- 
зует рабочего так, как мне бы 
того хотелось, то-есть с тою сме- 
лостью, широтой и великоду- 
шьем, без которых невозможен 
никакой энтузиастический раз- 
гон в эпоху, понимаемую полно, 
то есть так, как ее позволяют 
понимать приведенные выдержки. 
От такой идеализации резолюция 
воздерживается не по особен- 
ностям миросозерцания, а оттого, 
что, имея много забот и привя- 
занностей, она не может возвы- 
сить до исторического уровня 
что-нибудь одно. По той же при- 
чине надают цитированные утвер- 
жденья, и я позволю себе дер- 
зость усомниться в них по по- 



202 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



рядку. Культурной революции 
мы не переживаем, лыс кажется, 
мы переживаем культурную реак- 
цию. Наличия пролетарской дик- 
татуры недостаточно, чтобы ска- 
заться в культуре. Для этого 
требуется реальное, пластиче- 
ское" господство, которое говори- 
ло бы мною без моего ведома и 
воли и даже ей наперекор. Этого 
я не чувствую. Что этого нет 
и об'ективно, явствует из того, 
что резолюции приходится звать 
меня к разрешенью тем, ею на- 
меченных, пускай и более добро- 
вольному, чем это делалось рань- 
ше. Наконец, среди противоречий 
эпохи, примиряемых по средней 
статистической, ничто не застав- 
ляет предполагать, чтобы стиль, 
ей соответствующий, был создан. 
Или, если угодно, следовало ска- 
зать так: он уже найден, и, как 
средняя статистическая, он при- 
зрачного и нулевого достоинства. 
В главных чертах он представляет 
собой сочетаиье сменовеховства 
И народничества. С этим можно 
от души поздравить. Стиль рево- 
люционный, а главное ■ — новый. 
Как он получился? Очень просто. 
Из нереволюцпонных форм допу- 
щена самая посредственная, та- 
ковая же и из революционных. 
Иначе и быть не могло, такова 
логика больших чисел. Вместо 
обобщений об эпохе, которые 
предоставлялось бы делать по- 
томству, мы самой эпохе вменили 
в обязанность жить в виде вопло- 
щенного обобщенья. Все мои 
мысль становятся второстепен- 



ными перед одной, первостепен- 
ной: допустим ли я или недопус- 
тим? Достаточно ли я бескаче- 
ственен, чтобы походить на гра- I 
фику и радоваться составу золо- I 
тон середины? Правило авторства 
на нынешний стиль недавно при- О 
надлежало цензору. Теперь он г 
его разделил с современным изда- || 
телем. Философия тиража сотруд- [| 
ничает с философией допустимо- 
сти. Они охватили весь горизонт. ■( 
Мне нечего делать. Стиль эпохи и 
уже создан. Вот мой отклик. 

Однако еще вот что. Резолюция 
недаром меня так взволновала. 
Не перспективы близки мне по 
другой причине. Я был возбуж- 
ден и до нее. В последнее время, 
наперекор всему, я стал работать, 
и зо мне начали оживать убеж- 
денья, казалось бы, давно похо- 
роненные. Я думаю, что труд 
умнее и благороднее человека, 
и что художнику неоткуда ждать 
добра, кроме как от своего вообра- 
женья. Если бы я думал иначе, 
я бы сказал, что надо упразднить 
цензуру. Главное же — я убеж- 
ден, "что искусство должно быть 
крайностью эпохи, а не се равно- 
действующей, что связывать его 
с эпохой должны собственный 
возраст искусства и его крепость, 
и только в таком случае, оно 
впоследствии в состоянии на- 
помнить эпоху, давая возмож- 
ность историку предполагать, что 
оно ее отражало. Вот источник 
моего оптимизма. Если бы я 
думал иначе, вам не зачем было 
бы обращаться ко мне. 



Б. ПИЛЬНЯК 



Последнее два года меня нау- 
чили, что никакие резолюции 
никогда не укладывали в себя 
жизнь и не очень руководили 
жизнью; поэтому эти несколько 
строчек я хочу закончить слова- 
ми уже не о резолюции. 

Резолюция написана, как яв- 
ствует из ее прямого смысла, не 
для писателей, а для руководи- 
телей литературы; поэтому мы, 
писатели, должны ее только при- 
нять к сведению. Резолюция ста- 
вит на места те три сосны, в кото- 



рых блуждала литература пос- 
ледние два года. Нам, писателям, 
так будет удобнее; я думаю, всей 
писателям, живущим и работаю- 
щим сейчас в России, совершенно 
ясна та сосна, что наш писатель- 
ский путь связан с Октябрьской 
Россией; эта сосна поставлена 
на место; па месте и та сосна, 
что «партия должна высказаться 
за свободное соревнование раз- 
личных группироквок и течений 
в данной области», что «нет... 
определенных ответов на все 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕН 



I просы относительно художе- 
ьвениоЗ формы», — партия отка- 
чвается дать приоритет той или 
|))той художественной школе: 
о то, что каждый писатель 
(ает так же, как свой почерк 
: в этом абзаце в резолюции 
,ть противоречие; резолюция 
оканчивается словами: «партия 
»лжна подчеркнуть необходи- 
эсть создания художественной 
!1тературы, рассчитанной на дей- 
'вительно массового читателя», 
- я не спорю, что такаялитера- 
»фа, литература Пушкина и 
олстого, нужна, но знаю, что 
о есть уже суждение о художе- 
гвенных формах, суждение, от 
второго резолюция отказывает- 
I). Все это мы примем к сведе- 
яю и будем ждать, как это вопло- 
1ТСЯ в жизнь. 

Но эти строки я хочу закон- 
чи» следующим. Все лето меня 
е было в Москве и все лето я 
е был писателем, не встречая 
йсателей и не думая о наших 
юрах и толках. Я приехал в 
Москву и почуял, что писатели 
ышат новым воздухом: хорошим 
>здухом. Писатели не хотят 
Ьызться и говорят о новых руко- 
исях, — • и писатели сидят по 
(елям за рукописями, работают. 
| Потом у меня на столе за лето 
акопилаеьгора рукописен, прис- 
анных из провинции, из Ардато- 



ва, из Воронежа; я читаю их, 
и вижу, что провинция начала 
хорошо писать, что из провинции 
идут новые большие силы, напр., 
Пузанов из Воронежа. 

Все это, — и то, что пишет 
провинция, и то, что делают пи- 
сатели в Москве, — одно к од- 
ному: в воздухе российской дей- 
ствительности появилась" новая 
тема, мы сошли с какой-то мерт- 
вой точки. Россия зазвучала 
писателю, дала темы. Я еще 
не учуял, в чем дело, но я знаю, 
мое чутье мне подсказывает, что 
этот год будет урожайный, при- 
чем молодежь несет новые темы. 
Я вообще знаю, что склоки (о 
трех соснах), бывшие в литера- 
туре последние два года, были не 
потому, что мы не могли (по кры- 
ловской басне) рассесться, а по- 
тому, что было бестемье, эпоха 
была бездарна для писателя: 
.нпо проходит. II это — самое 
важное! 

В резолюции ничего не гово- 
рится о материальном у правовом 
положении писателей, о пресло- 
вутой «свободной профессии» (в 
честь которой с писателей берут 
патенты и по пяти рублей с кв. 
сажени — домкомы), о скверных 
гонорарах, никак не соразмерных 
с писательской продукцией, — о 
нашей неурядице с Главлптом. 
Будут эти вопросы вырешаться? 



А. ТОЛСТОЙ 



Я не люблю говорить про 
скусство. Мне всегда приходит 
а ум, что о храбрости больше 
сего говорят трусы, а про 
лагородство — прохвосты. Про 
(етоды искусства нельзя го- 
орить потому, что создание 
каждого нового произведения и 
!сть метод. Здесь все в движе- 
нии, все неповторяемо. Важны 
(ве вещи: общая линия устре- 
иленин и неуставаемое совер- 
иенствование. 

Общая линия устремления 
вытекает из самой сущности 
искусства. Художник запе- 
ютлевает поток жизни, неумо- 
1Имо исчезающий во времени. 
Запечатление — основа куль- 



туры, как память — основа 
разума. 

Поток жизни складывается 
из множества явлений. Худож- 
ник должен обобщить их и 
оживотворить. В этом отличие 
искусства от фотографии. В 
момент творчества процессы 
обобщения и ожнвотворения 
происходят одновременно, но 
это строго различные процессы. 

Художник впитывает в себя 
явления, — сквозь глаза, уши, 
кожу вливается в него окру- 
жающая жизнь и оставляет в 
нем след, как птица, пробежав- 
шая по песку. Чем шире раскры- 
ты чувства, чем меньше задер- 
живающих моментов (например, 



201 



<>Т1..1!11;Н РУССКИХ имели;. 11:1 1 



предвзятой идеи), тем полнее 
восприятие и глубже обобще- 
ние. Здесь в особенности важна 
общая линия устремления, — 
угол зрения, — воля к наблюде- 
нию, опыт. Процесс обобщения, 
то-есть суммирования наблю- 
денных явлений, происходит 
в подавляющем большинстве 
бессознательно. Это как бы 
подготовка перед моментом 
творчества. Это наиболее труд- 
ная и важная часть в общей 
работе художника. Здесь он 
растворен в потоке жизни, в 
коллективе, он — соучастник. 

Когда наступает самый мо- 
мент творчества, следы пережи- 
тых явлений кристаллизируют- 
ся, как соль в тарелке. Процесс 
творчества происходлт под мо- 
гучим и стремительным действи- 
ем силы, близкой к половой 
энергии. Вернее, это — транс- 
формированная половая энер- 
гия. К ней близки все творческие 
эмоции: мечтательность, одер- 
жимость, волевое устремление, 
жажда прикосновения, радость 
обладания, счастье сотворения. 
Это процесс глубоко личный, 
индивидуальный, своевольный. 
Но он составляет лишь часть 
общего процесса (наблюдения, 
собирания, перижнвания, обоб- 
щения), — всей затраты энергии, 
нужной для создания худо- 
жественной ценность. 

Понятно, что, когда в XIX 
веке победоносная буржуазия 
пред'явила права собственности 
на личность, художественное 
творчество стало характери- 
зоваться именно этим индиви- 
дуальным процессом. Степень 
индивидуальности казалась ме- 
рилом искусства. Гипертрофия 
личности привела к эстетгзму 
Гюнсманса, Роденбаха I. Уайль- 
да и кончилась заумным языком. 

На самом деле участие лич- 
ности в создании художествен- 
ной ценности не так велико, как 
это принято было думать. Дело 
будущего — оценить с научной 
точностью это участие. Но пока 
можно сказать, что в первом 
из названных мною процессов, 
то-есть в наблюдении и суммиро- 
вании явлений, индивидуаль- 



ность, утвержденная личност 
скорее тормозит, чем помогав' 
Так, наиболее яркие и худа. 1 
жественные восприятия бывак 
в детстве, когда личность ет 
не утверждена и ребенок ве(| 
еще растворен среди явлени 
жизни. Так, ко времени б( ! 
лезнеиной гипертрофии лич 
ности в искусстве (начало X, 
века) относится всеобщее я 
мельчание искусства. 

В отдалении истории лич 
ность художника ьсчезае':! 
остается эпоха, включение? 
как в кристалле, в его прогзв( 
дении. Художник становитс 
неотделим от его эпохи. 

Современным художникам 
пред'явлено огромное требов; 
ние — создать пролетарски 
литературу, или, иными слов*; 
ми, включить в кристаллы и< 
кусства поток современное™ 
Искусство массам — это обща 
формула того, что неминуем 
должно произойти. Поток жизн 
ворвался в предверие новог 
мира. Буржуазная цивилизаци 
гибнет, как Атлантида. 

Но идея всегда опережает ш 
полнение. За восемь лет реве 
люции еще не создано прол* 
тарского искусства. По этом 
поводу много было изломав 1 
перьев н много сказано юи 



жальных слов. Художнике 
обвиняли в тайных пристрг. 
стиях к буржуазности, в н<' 
желании понимать, что револк 
ция совершилась и возврата не: 1 
Был поднят вопрос о личност 
в искусстве, — одни обрупи, 
вались на личность даже та»> 
где ее участие необходимо, дрз( 
гие защищали ее права н 
утверждение даже там, гш 
она вредит делу. Одно врем| 
можно было опасаться, чт( 
восторжествует формула: «Есл 
зайца бить, он сможет спичк 
зажигать». Это междоусоби! 
окончилось резолюцией Ц. К. \ 
Как безусловно и неумолиМ| 
человечество пройдет черв! 
революцию пролетариата, та| 
литература неотвратимо буде) 
приближаться к массам. Н) 
это процесс долгий к сложны* 
Здесь весь секрет в том худе 



ОТКЛИКИ РУССКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 



кественном процессе, который 
1 назвал первым, — в наблю- 
(ении и обобщении. Здесь зайцу 
битьем не поможешь. Художник 
должен стать органическим со- 
участником новой жизни. 
! На нас, русских писателей, 
ладает особая ответственность. 
Мы — первые. 



Как Колумбы на утлых ка- 
равеллах, мы устремляемся по 
неизведанному морю к новой 
земле. 

За нами пойдут океанские 
корабли. 

Из пролетариата выйдут ве- 
ликие художники. 

Но путь будет проложен нами. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



«Современный Записки» 
(I — XXVI. Парижъ 1920 — 1925 гг.) 

« Воля России» 
(1922, 1925, 1926 гг. № I— П. Прага) 

Уничтоженный Революцией, русский толстый журнал, едв 
кончилась гражданская война, возродился в эмиграции. Первы 
номер «Современных Записок» вышел через несколько дне 
после оставления Крыма армией Врангеля. Вскоре возобнс 
вилась и «Русская Мысль». Неслучайно (хотя на это были 
случайные причины), что_ из двух журналов выжил тот, коте 
рый езязан не с новой предреволюционной, марксистско-имго 
риалистской, а со старой, народнической и социалистическое 
традицией русской интеллигенции. 

В самом имени «Современных Записок» — воспоминани 
о Некрасове, о Чернышевском, о Михайловском — «Современник 

— «Отечественные Записки». Это магистраль интеллигентско 
культуры, как партия с. -р. микрокосм интеллигенции, равне 
действующая ее направлений. Неслучайно поэтому что поел 
крушения интеллигенции, — 'произошедшего всего через восем, 
месяцев после крушения породившей ее Петербургской монархш 

— главное из того что от нее уцелело, оказалось на эсерско) 
плоту. Неслучайно, что эсэрам пришлось играть роль культурны 
консерваторов. Роль эта у них приняла по необходимости свое 
образные формы: они консерваторы неосуществленных идеалоЕ 
консерваторы того, что само никогда не имело вещественнаг 
бытия, консерваторы революционного порыва, вдруг застыЕ 
шего движения. С ними осуществилось то, что только в умозрени 
видел ЗенонЭлейский. Они — Зенонова стрела недвижная в полете 

рш уЦэге, Уо1е е! яш пе Уо1е раз. 
Трагическое и роковое противоречие. Сохранить ли содержи 
ние движения, или принцип движения? — вот задача, котору! 



БИБЛИОГРАФИЯ 



должны были разрешить эсэры. — «Правые» эсэры предпочли 
консервировать то, что было движимо движением в отныне не- 
движной форме. 

«Современные Записки», орган правых эсэров — орган рус- 
ского либерального консерватизма (ясно, что«Вишняк» а не «Стру- 
ве», имеет право на это имя): содержание либерализм (а.конечно 
не социализм, который сохраняется только как почтенное имя), — 
волевая форма — консервативна. 

Так в «политике». В литературе позиция «Современных За- 
писок» чистая, почти беспримесная установка на прошлое. Такая 
установка возможна, и — зиЪ зреете заеси1огшп — законна. 
Инерция вчерашнего дня всегда велика, и иногда лучший цвет 
литературного движ-эния расцветает после смерти движения, 
«Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла». Литературно, 
— «Современные Записки» — инерция предреволюционной России. 

Заслуги «Современных Записок» перед русской литературой, 
■конечно, велики. Как добрые консерваторы, они сохранили и 
передают потомству все то, чего писатели не успели написать 
до Революции. От того что не успели не следует, что уж не стоило 
дописывать потом — лучше поздно чем никогда, и не во время 
' дописанная вещь, если она действительна велика, теряя от не- 
своевременности появления для современников, ничего не теряет 
для будущего. Будущее и будет судить, дали ли «Современные 
Записки» такие сверхзременные создания. 

Обозревая содержание журнала за пять лет, надо различать 
между основным ядром его и периферией. Периферия — случайные, 
не связанные с существом («душой») журнала гости —Андрей 
Белый, Ремизов, Шестов, Марина Цветаева. Ядро это собственно 
«зарубежная» литература -- Мережковские, Бунин, Алданов, 
Ходасевич, Зайцев, — все разные грани либерального консерва- 
тизма. Близки, к ядру «персонально», но не по существу, Баль- 
монт и Степпун. Бальмонт так же мало по существу консервативен, 
как птица небесная, или ребенок. Его консерватизм (с такой 
трогательной наивностью выраженный в статье о «Русском Языке») 
обида ребенка на то, что чужие, злые люди разорили мир его меч- 
таний. Степпун, наоборот, гораздо сложней, гораздо более змий 
(по мудрости), чем остальные сотрудники «Современных Записок». 
В его, на вид столь большой, искренности есть отрешенность и 
«олимпийская» безответственность стороннего наблюдателя, ко- 
торый все видит, все понимает, все скажет, но никогда ничего 



БИБЛИОГРАФИЯ 



не сделает. Он духовно сродни Вячеславу Иванову («Люблю я 
пышное природы увяданье») и в великолепном богатстве его почти 
барочной мысли есть тонкое дыхание тлена. 

Литературное ядро «Современных Записок» разнообразно; 
и об'единено признаком скорее отрицательными: ненавистью, 
более или менее брезгливой ко всему новому. Различны же они 
во всем: от ясного и ровного, хотя и неяркого, дневного света 
Алданова, до истерического хаоса Мережковского; от изощрен-' 
нейшей культуры Зинаиды Гиппиус, до принципиальной (и при- 
родной) уездности Бунина; от чрезмерной ссохнутости и морщи- 
нистости Ходасевича, до воздушной (воздушный пирог, и такой 
же розовый) пухлости Зайцева, — все оттенки. 

По «культурному возрасту» (геологический возраст) тоже 
большое разнообразие: Бунин, Зайцев, Алданов — еще до-симво- 
листская культура, Мережковский — первые «бездны» и первые 
«тайны» девяностых годов. Гиппиус и Ходасевич— Достоевщина, 
прошедшая через реторты всех ранне-символистских софистия. 
По значительности своей они тоже не равномерны: Мережковский 
если когда нибудь и существовал (не как личность, конечно, а 
как жолоб, по которому переливались порой большие культурные 
ценности) перестал существовать, по крайней мере, двадцать два 
года тому назад. Зайцев был когда-то близок к тому, чтобы засуще- 
ствовать, но не осуществился: не нашлось той силы, которая 
могла бы сжать до плотности бытия его расплывчатую газообраз- 
ность. Многим выше этих двух — Алданов, редкий у нас пример 
писателя более умного чем творчески сильного, с настоящим, 
не творческим, и не очень широким, но подлинно историческим 
зрением; Ходасевич, маленький Баратынский из Подполья,: 
любимый поэт всех тех, кто не любит поэзии; и особенно две 
подлинно большие (очень по разному) фигуры Зинаиды Гиппиус и 
Бунина. Но Зинаида Гиппиус видна во весь рост только изредка 
в немногих стихах. Эти немногие стихи принадлежат к самым 
подлинным, самым острым, самым страшным выражениям Под- 
польного начала в русской поэзии (настолько же сильней Хода- 
севича, насколько «Господа Головлезы» выше Леонида Андреева). 
Подлинная Зинаида Гиппиус, конечно, нив какой мере не консер- 
вативна и не «благонамеренна». Но эта подлинная .--обернута в; 
«семь покрывал» общественно-религиозно-философской деятель- 
ницы, призванной обосновать «курс на религиозное преображение' 
демократии». Ни с «религией» (поскольку на «религии» можно! 



БИБЛИОГРАФИЯ 



обосновывать какие-нибудь курсы), ни с демократией, подлинная 
Зинаида ничего общего конечно, не имеет. Наконец, Бунин 
«краса и гордость» русской эмиграции, столп Консерватизма, 
высоко держащий знамя Великого, Могучего, Свободного и т.д. 
над мерзостью советских сокращений и футуристских искажений 

I — чистая традиция «Сна Обломова». Бунин редкое явление 
большого дара не связанного с большой личностью. В этом отно- 

, шении Бунин сродни Гончарову, которого он, я думаю, в конце 
концов не ниже. Именно о третьей и четвертой части «Обломова» 
(единственное подлинно большое, почти гениальное у Гончарова) 
вспоминаешь в связи с «Суходолом». 

«Суходол» очень большая вещь: никто (кроме конечно Сал- 
тыкова в «Господах Головлевых») не дал такого страшного, убеди- 
тельного, гнетуще-неизбежимого эпоса о гниении и умирании 
уездного дворянства. Смерть, и даже не смерть, а страшное и 
гнусное предсмертие (гааез Ырросгатлса) целого класса никогда 
не вставала в более безнадежном, не величии, а ужасности.*) 
В «Современных Записках» (да и нигде) Бунин не дал ничего 

. равного «Суходолу». «Митина Любовь», самая, по мнению многих, 
замечательная, вещь напечатанная в «Совр. Зап.», приятна, спору 

I нет, и в лучших местах похожа, не фотографически, и ученически 
(и это хорошо), на памятные страницы Толстовского «Дьявола». 
Но, конечно, если судить по «Митиной Любови» о зарубежном 
творчестве — росту оно небольшого. И как она бледнеет и меркнет 
перед подлинной жизнью «Детства Никиты». В конце концов, 
ядро «Совр. Зап.» не дало в романе ничего равного, напечатанному 
со стороны, «Преступлению Николая Летаева»; в поэзии вещам 
Марины Цветаевой напечатанным не в них; в философии «Геф- 
симанской Ночи» «гастролера» Шестова. 

Несмотря на это роль их почтенна. Задачу свою, как они ее 
видят, редакторы исполняют честно и удачно, и имена их имеют 
право на соседство в русской памяти с именами почтенных ли- 
берально-консервативных редакторов прошг.ого — Плетнева, 
Стасюлевича и Гольцева. 

Другая из двух душ, сожительствующих в эсэрской груди 
нашла себе вместилище в ее «левой» половине — в «Воле России». 



*) Не случайно Пильняк (ученик Бунина в гораздо большей 
мере чем Белого или Ремизова) облюбовал изо всего Бунина именно 

«Суходол». 



Левое эсэрство *) гораздо лучше (хотя тоже не в полной чистоте) 
сохранило волевую традицию Народной Воли («Воля 
России») и героического периода партии С. -Р. «Воля России», 
конечно, самый живой из эмигрантских журналов (и газет, в 
так как в СССР. — со смерти Лефа живых журналов нет, во- 
обще на русском языке). Главное его отличие от «правого» собрата- 
интерес к мировой жизни; отсутствие «курса ка религиозное пре- 
ображение», столь несовместимое с духом интеллигентской рево- , 
люционности; большая чуткость ко всему что делается в России; 
и предоставление слова инакомыслящим (вроде Пешехонова), 
что делает «Волю России» самым свободным журналом эмиграции 
(хотя в основной их линии нет и тени «соглашательства»). По 
замыслу «Воля России» менее литературна чем «Современные 
Записки», и литературного «ядра» у ней нет. Но и тут она откры- 
тее и шире своих соседей справа. Так «Воле России» принадлежит 
честь первого перевода на русский язык величайшего романиста 
новой Европы — Марселя Пруста. В первом номере за этот год 
она дает новую драму Роллана. («Современные Записки», изда- 
ваемые в Париже, совершенно игнорируют -такие уж Евразийцы- 
всю современную культуру Запада). В критическом (довольно 
скудном по пространству) отделе — большое и не предубежденное 
внимание к «Советской литературе». Внимание не всегда умеющее 
разобраться (общш уровень критического умения, таланта и 
культуры в «Воле России», конечно, гораздо ниже «Совр. Записок») 
но добрая воля к пониманию настоящего и будущего есть, и это 
главное. Художественной литературы в «Воле России» не так 
много, как в «Современных Записках». И нет той «среды», того 
воздуха, определенного литературного направления. Зато, и 
оттого Ремизов и Марина Цветаева тут не кажутся такими слу- 
чайными как там. 1925 год особенно прошел под знаком Марины \ 
Цветаевой. «Крысолов», занявшш шесть номеров — «патент на 
благородство» напечатавшего его журнала перед судом Истории 
Литературы. Больше чем все двадцать шесть книг «Современных 
Записок» он доказывает что отыскался след Тарасов, и что Россия- 
жива не только в границах Русского мира, но и в царстве Духа, 
превыше всех границ. 

Кн. Д. Святополк - Мпремш 



*) Не «партия левых с. -р.» конечно, а левое крыло партии с. -р. 
Партия левых с. -р. прелюбопытное явление, но совершенно сюда не 
относящееся. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



211 



БЛАГОНАМЕРЕННЫЙ 



Книга II Март- Апрель. 



Мы давно отвыкли встречать 
и в толстых и в тонких журналах 
фамилии нам неизвестные. «Сов- 
ременные Записки» это музей 
и часто — паноптикум. В «Воле 
России» преобладание политики 
над литературой почти непомер- 
ное. «Своими Путями» не может 
пока что выйти из круга своих 
пражских читателей. «Звено» 
узурпированное небольшой груп- 
пой спецефическихъ поэтов, за 
последнее время превратился в 
пустой и не нужный журнал. 
«Благонамеренный» пока что един- 
ственный журнал, решающийся 
печатать произведения, неподпи- 
санные громкими именам!;. 

В этом его первая и главная 
заслуга. 

Во второй книжке «Благона- 
меренного» останавливаешься на 
трех именах до селе почти не- 
известных: Еленев, Эфрон, Собо- 
лев. 

Пражская легенда Еленева «Си 
нагога» написана хорошим язы- 
ком, — ровная, без сучка а за- 
доринки. Но уже в этой ровности 
есть некоторая обреченность. 

Рассказ С. Эфрона лаконичный, 
точный, — отточенный. Тех, кто 
еще болен «одноглазьем», кто по 
наелышке привык считать «бе- 
лую» армию безупречной, тема 
рассказа отпугнет. Но и они дол- 
жны будут признать уменье и да- 
же мастерство , с которым этотрас- 
сказ написан. Ибо и с капитаном 
Рыб иным, и с господином Исаа- 
ком Рабиновичем, и с госпожей 
Розой Рабинович мы все были 
знакомы п узнаем их в лицо. 

И тех троих, чьи трупы были 
занесены сыпучьим снегом, мы 
не забыли и будем помнить. 

Повесть Д. Соболева — «Моск- 
ва». Точнее: «Буянов тупик за 
Москва-рекой вблизи улицы 
святых Иоакима и Анны (проз- 
еванной »Якиманкой») собствен- 
ный дом купца первой гильдии 
Никиты Феоктистовича Судош- 



кина, насупротив колониальной 
и мелочной торговли Петра Коло- 
сова». 

Темп повести медленный и 
ровный (даже ровна-ай, со вто- 
рым ударением на а). Так мед- 
ленно течет летом обмелевшая 
Москва-река. И странно — гроза 
и появление в дверях парали- 
тичной Олимпиады Игнатьевны 

— не пугают. Действия в повести 
нет (и не может быть). Главное — 

— «Прямо в глаза ваши глядят 
глубокие очи Пречистой — «Уто- 
ли моя печали», — левее — Бо- 
жья Матерь «Казанская», крот- 
кая, потом Владычица "Тихвин- 
ская» темнеет, в скорби своей 
скшнившись; направо — исто- 
ченные и прекрасные выступают 
черты Ивсрского Лика, над ним 
высится светлый и тихий образ 
голубоокого Господа Нашего Ии- 
суса Христа — «Спас благого 
Молчания». 

На всем протяженш вещи ав- 
тор убеждает в крепости своей ху- 
дожественной хватки. 

Теперь о писателях с большим 
литературным именем. 

«Страды Богородицы» Реми- 
зова поистине великолепны («ве- 
ликолепны» — это слово не под- 
ходит, но другого не могу найти). 
Читая их содрогаешься" и раду- 
ешься — ■ безконечная чистота и 
чистая, глубокая высота. Как в 
молитве — лучшие, прекрасней- 
шие слова. 

Статья М. Цветаевой «Поэт о 
критике» вызвала возмущения и 
нарекания. Ни один критик (или 
почитающий себя таковым) не 
прочтет ее равнодушно. Корот- 
кая и сжатая фраза, как удар 
хлыста. Направленная против 
всех, насильственно завладев- 
ших правом похвалы н осужде- 
нья, статья эта полезное чтение 
для млогих, — о, очень многих. 

К статье приложен «Цветник» 

— отрывки из статей Г. Адамо- 
вича. «Цветник» замечательный. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



Читаешь его, как юмористиче- 
ский журнал... 

Диалог о консерватизме кн. 
Д. Святополк-Мирского бесспо- 
рен и ясен. В другой, нормаль- 
ной, не-Зарубежной (и не в 
СССР) атмосфере это показалось 
бы вламываньем в открытые 
двери. Но уж такова наша судь- 
ба, что наиболее ясные положе- 
ния нуждаются в наибольшем 
количестве доводов. 

В первом, особенно во втором 
номере «Благонамеренного», есть 
один крупный недостаток: очень 
неудачен отдел стихотворений. 
В последней книжке — отрывок 



из поэмы Д. Кнута — довольно 
слабый. У Кнута есть вещи луч- 
ше. 

Кончая заметку о «Благонаме- 
ренном» необходимо отметить Ар- 
хив В. А. Жуковского. Приве- 
денные в архиве письма не толь- 
ко любопытны, но и ценны — 
особенно письма к М. Т. Каче- 
новскому и наследнику цесаре- 
вичу Александру Николаевичу. 

Наконец, последнее замечанье: 
Хороший журнал. Во всяком 
случае единственный молодой и 
литературный журнал и эми- 
грации.' 

В. Ч. 



Л. н. толстой 



неизданные разсказы и пьесы. 

Под редакцией С. П. Мельгунова, Т. И. Полнера а А. М. Хирьякова. 

С предисловием Т. И. Полнера. Издание т-ва «Н. П. Карбасниковъ» 

Париж 1926. 



«Посмертные художественные 
произведения» Толстого, издан- 
ные в год после его смерти , за- 
ключали в себе только произве- 
дения его последнего периода. 
Настоящая книга, наоборот, 
включает почти исключительно 
веши написанные до 1880 года. 
Только последние 37 (из 317) 
страниц заняты двумя пьесамл 
и одним «разговором» позднейше- 
го времени. Эти две пьесы («О 
пане, который обнищал» 1888 и 
«Петр Мытарь» 1894.) интересное 
дополнение к народному театру 
Толстого. Они построены так-же 
сжато, быстро, схематически, 
так-же «срсдневеково», как «Пер- 
вый Винокур», ьо тогда как 
«Винокур»нравоучителышйфсфс, 
вновь опубликованные пьесы — 
нравоучительные жития. Цен- 
ность этих двух «мираклей», осо- 
бенно первого, велика. Они яр- 
кие образцы той сухости в «чис- 
тоты», которая отличает все твор- 
чество старого Толстого. 

Но центр тяжести книги лежит 
в произведениях более ранних. 
Здесь на первом месте стоит, 
по значению и по дате, отрывок 
«История вчерашнего дня» (18- 



51) — первый опыт Толстого в 
художественной прозе. Значение 
этого отрывка для понимания 
природы Толстовского творче- 
ства (раннего) огромно. .Это как 
бы «дни творения» Толстовского 
мира. Как бы присутствуешь при 
том, как выбиваются наружу и 
растут приемы его аналитическо- | 
го стиля. Это какое-то молодое, 
до-временное буйство анализа. 
Толстому надо было сделать 
большое усилие самоограниче- 
ния, чтобы написать «Детство», | 
столь «естественное» по сравне- \ 
нию со всей современной лиге- 
ратурой, но столь литературное 
по сравнению с «Историей вче- 
рашнего дня». 

Из других вещей особенно 
интересны превосходный разскаЗ 
Как гибнет Любовь (1853). — 
где впервые разрабатывается те- 
ма чистой любви в противопоста- 
влении грязной сил* пола: и ( 
особенно, вполне законченная 
комедия Зараженное Семейство 
(1863). Толстой одно время очень 
хотел ее видеть на сцене, но 
скоро охладел к ней. Пьеса 
интересна в двух отношениях: 
во первых, как самое яркое и 



БИБЛИОГРАФИЯ 



крайнее проявление семенного 
и бытового консерватизма Тол- 
стого, непосредственно после же- 
нитьбы и накануне «Войны и 
Мира», — глупый и слабый, но 
порядочный и «симпатичный» 
отец семейства блистательно тор- 
; жествует над «молодым поколе- 
нием» новых людей, — которое 
все представлено дураками или 
негодяями. Во-вторых, комедия 
интересна, как первый, и уже 
вполне удачный, опыт Толстого 
в драматическом искусстве. По 



построению комедия несомненно 
лучше «Плодов просвещения». 
По изумительному искусству диа- 
лога и ьнтонационнной характе- 
ристике действующих лиц — 
она на уровне «Живого трупа» 
г «Света во тьме». И сами харак- 
теры, не лишенные подлинно- 
комедийной преувеличенности, 
самым явным образом предве- 
щают создание, в ближайшем бу- 
дущем, Ростовых, Бергов и Дру- 
бецких. 

Д. С. м. 



ОПЫТЪ ОБЗОРА 



«Линия ныне отделяющая по- 
литику от жизни, — неуловима», 
сказал Антон Крайний. Пра- 
вильное наблюдение, верное... 
Только почему же — - ныне? 
Если политикой называть не 
только конференции и диплома- 

■ тические рауты, то — и всегда 
так было. Только раньше поли- 
тика для пас была привычная. 

, II можно было вообразить, затво- 

I рившись в особняке Мертвого 
переулка, что живешь, обходишь- 

! ся без нее. II ожидаемая револю- 
ция не особенно беспокоила: ну 

. это явление политическое, — 
пусть беспокоятся губернаторы 
н дипломаты. Но вот она пришла. 

. Из политической выросла в — 
социальную. Пролезла и в особ- 

; няк, во все углы и щели россий- 
ские, всю жизнь взбудоражила, 
привычный порядок "нарушила. 
II, главное, не кончалась. А с 
жизнью так смешалась, что стало 
очевидным: никакой революции, 
как чего то посторопняго или 

I потусторонняго, — нбт; а вот 
эта непривычная жизнь — «не- 
порядок» и есть революция. Зна- 
чит — остается отказаться, от- 
вернуться от всей этой жизни, от 
России. Так и сделали; уехали 
и постановили: «Пока существу- 
ют большевики, — нет России». 

; Это провозгласил «известный» 
русский писатель и мыслитель 
Д. С. Мережковский. А другие 
русские писатели остались «там.» 
Жили и писали. Потому, что не 
могли не писать, раз — жили. 
Ходили, ездили по той-же Рос- 



сии, слушали ее, видели и писали, 
писали' страницы русской лите- 
ратуры. Как «русской» литера- 
туры? России нет — пустое место. 
Нет и литературы. «Литературу 
(?) выбросили "в окно, окно за- 
хлопнули». Но ведь, читайте же, 
пишут же... Кто? Эти... Ну, это 
«такие непристойные гады, что 
не уместно мне их и касаться; и 
если насчет всех прочих сторон 
политики еще могут найтись 
спорщики, то уж, бесспорно, 
никогда еще мир не видел такого 
полного, такого плоского урод- 
ства; земля впервые им оскорбле- 
на». (Антон Крайний. Совр. Зап. 
т. XVIII). 

Все это не для полемики выпи- 
сано. Собираясь писать (скорее 
как читатель, а не критик) о 
русской пореволюционной лите- 
ратуре, подумал: неужели и сей- 
час можно оправдать такой под- 
ход к ней? Все жду: когда же 
наконец Антон Крайний отка- 
жется от своих злых, ненужных 
и неглубоких слов и выскажет 
свое, пусть резкое, но «литера- 
турное» мнение старого литера- 
турного критика. 

Почти в каждом приходящем 
из России толстом журнале, аль- 
манахе встречаешь теперь одно- 
два новых имени авторов, высту- 
пающих с рассказом, повестью, 
романом. 

Поэты, которые так густо шли 
в первые годы революции, засто- 
порили. В журналах им отводит- 
ся места меньше, чем раньше; 
новые имена попадаются редко — 



БИБЛИОГРАФИЯ 



все больше уже известные. Разу- 
меется, говорить о каком нибудь 
кризисе при наличии имеющихся 
крупных поэтических сил, не 
приходится. Количественное ос- 
лаблен 1е поэтической продукции 
— факт скорее положительный. 
Выношенностьи сдержанность да- 
ют большую значимость поэтиче- 
скому слову. Поэтическое ожпв- 
ленние, если оно питается внеш- 
ним событием, не может быть дол- 
гим. Революционная взметенность 
подхватила поэтов первыми. Ше- 
стым чувством, дарованным поэ- 
там, они первые учуяли в ходе 
революции поступь истории 
(«наш каждый шаг неловко вели- 
чав»), поняли, что разрезаны 
«бессмертные страницы» и, «под 
небом дрогнувшим тогда», понес- 
лись к открывшимся перспекти- 
вам 

«Л1ы не знаем, кто наш во- 
жатый 

II куда фургоны спешат, 

Но, как птица из рук .раз- 
жатых, 

Ветер режет крылом душа. 
(Н. Тихонов). 

Но поскольку внешнее вызы- 
вало переустройство лирического 
мира — оно переставало быть 
внешним, делалось своим, лич- 
ным. Поэты возвращались в себя 
(пли становились «производствен 
пиками»). 

А петь себя труднее, чем вос- 
певать что-нибудь. Узнавать 
«куда фзргоны спешат», трезво 
оглядываться вокруг себя при- 
шлось прозаикам. Вначале, ко- 
гда все всколыхнулось до низов, 
сорвалось со своих насиженных 
мест, давать более пли менее ши- 
рокие литературные обобщения 
было трудно. Довольствовались 
в большинстве случаев «кусками», 
наспех сделанными бытовыми 
снимками — «обсасывали вещи». 
Вместе с тем, даже старые, опыт- 
ного глаза и выработанного при- 
ема писатели увидели, что новый 
«материал» им не дается, а ну- 
ждается в ином к нему подходе, 
в особой художнической хватке. 
Отсюда — формальная неустой- 
чивость и поиски новых приемов, 
продолжающиеся и до сего вре- 



мени. Но уже сейчас можно 
подвести кое какие итоги дости- 
жений пореволюционной лите- 
ратуры и прощупать некоторые 
формальные тенденции. 

Дать сколь нибудь исчерпы- 
вающий обзор творчества отдель- 
ных авторов мне не под силу. 
Ограничусь лишь общими заме- 
чаниями о пореволюционной ли- . 
тературпой жизни в целом, оста- 
навливаясь на наиболее харак- 
терных для современности или 
— значительных, на мой взгляд, 
писателях. Основную, т. с. оф- 
фнцпальную, классификацию со- 
ветских писателей на «попутчи- 
ков» и пролет-писателей сохра- 
няю и, оставляя последних вне 
общих суждений, коснусь их от- 
дельно. 

Надо заметить, однако, что 
твердо установленного критерия 
для подобной классификации нет. 
Последний оффициальный доку- 
мент — резолюция XIII с 'езда 
партии, как будто, вовсе отка- 
зывается от этого деления. По- 
следнее же, напр., определение 
слова «попутчик» Горбачева 
слишком разнится от всем из- 
вестного определения Троцкого. 

Апологет «напостоЕцев» по- 
путчиком называет лишь того, 
«кто, разделяя коммунистический 
идеал и большевистские методы 
его достижения, хотя бы и с 
уклоном, идут за пролетариатом». 
Все же остальные, как то: Вере- 
саев, Эреибург, Сераппоны, Пиль- 
няк и т. д. — «враги». Это - -у:к« 
третья категория. 

Все же выделить пролет- 
писателей удобно потому, чте 
они очень похожи друг на другг 
и стилистически (вернее по от 
сутствию стиля), и в типологии 
и" даже тематически. Узнаются — 
ех ип§ие 1еопет. 

Мне думается, что уже тепер! 
с бесспорностью может быть уста 
иовлена преобладающая теплен- 1 
ция в современной литературе — 
тяга к реализму. 

Но реализм — понятие слиш- 
ком эластичное, широко толкуе- 
мое. Генетически он связан < 
наивным натурализмом, на вые 
ших его ступенях неожндашк 
открываются прорывы в роман 



БИБЛИОГРАФИЯ 



тимм. Реализм понимаем и как 
прием, манера, реализм — как 
направление и, наконец, реа- 
лизм, как максимально заданное, 
реализм, как достижение (эсте- 
тическое) — есть открытие глу- 
бинного, бытийного соотношения 
частей, < ткрытне тайны «орга- 
нической формы». Современный 

, реализм является, с одной сторо- 
ны, следствием реакции на утон- 

, ченпе шлифованных форм дека- 
данса, на их сбезблагодатный 
магизм - (импрессионистская, 
ритмическая проза), с другой 
— властно вызван всем сума- 
сшедшим движением меняю- 
щихся жизненных форм, всем 
разбегом современности. Стрем- 
ление к зарисовке, и литератур- 
ной канонизации бытовых изме- 
нении первоначально укладыва- 
лось в рамки примитивного на- 
турализма. Довольствовались 
—||Ц щи бытописанием, прямым от- 

* ражением эпизодического, этно- 
графией, фольклором. Этот «кус- 
ковнзм». е частностях пронзи- 
тельный п талантливо поданный, 
в целом давал мозаику большого 
значения, позволяющую разгля- 
дел, осевшую на землю перемену. 

, Но т, к., по выражению А. Эфро- 

! са, «мы хотим жизненности в 
искусстве. — но не хотим жизни, 
прикинувшейся искусством» — 
от этого сырья, «материалов к 
литературе» нужно был'» отойти 
дальше к широким литерату ,.иым 
обобщениям "глубоко захватыва- 
ющим жизнь. Естественный вы- 
ход рыл — к реализму. Вот ка- 
ким постулирует его А. Толстой 
(Писатели об искусстве и себе. 
«Крут»): 

«Я противопоставляю эстетиз- 
му литературу монументального 
реализма. Ее задача — человеко- 
творчество. Ея метод — создание 
типа. Ее пафос — всечеловечес- 
кое счастье, — совершенствова- 
ние... Архитектоника должна 
быть строга и проста, как купол 
неба над безкрайней степью». 
Толстой не видит еще в порево- 
люционных произведениях «це- 
лого человека». «Живой тип рево 
людии остается невоплощенным 
призраком в повестях нашего 
времени. Большой человек — 



тип — вот задача искусства. Я 
хочу знать этого нового чело- 
века». 

Приблизительно в этом напра- 
влении (несколько обще форму- 
лированном) в идет развитие твор 
чества, мне думается, боль- 



ношеннн указанной цели, разу- 
меется не прямолинейно, ибо на 
пего влияют и другие тенденции. 
Как раз Замятин, безусловно 
имеющий воспитательное влия- 
ние «мэтра» на молодых белле- 
тристов, формулирует формаль- 
ные задачи для новой литерату- 
ры следующими словами: 

«Все реалистические формы, 
— проектирование на неподвиж- 
ные, плоские координаты эвкли- 
дова мира. В природе этих коор- 
динат нет, этого ограниченного 
неподвижного мира нет, он ус- 
ловность, абстракция, нереаль- 
ность. И поэтому реализм — не 
реален; неизмеримо ближе к ре- 
альности проектирование на мча- 
щиеся кривые поверхности — 
то, что одинаково делают новая 
математика и новое искусство. 
Реализм не примитивный, не геа- 
Па. а геаПога — в сдвиге, в иска- 
жении, в кривизне, в необ'ектпв- 
ностп. Об'ективен — об'ектив 
фотографического аппарата. Ос- 
новные признаки новой формы — 
быстрота движения (сюжета, фра 
зы): сдвиг, кривизна (в символи- 
ке и лексике) — не случайны: 
они — следствие новых матема- 
тических координат». 

Если отбросить первую, для 
меня не вполне ясную, т. ск. 
идеологическую часть формули- 
ровки, то вторая — формальная, 
не будет стоять в большом 
противоречии к современному ре- 
ализму, беря последний в выше 
приведенном смысле, — как целе- 
направленность. Реализм при- 
митивный, об'ективный это и 
есть натурализм. Реализм под- 
линный, зрелый, конечно, — 
геаНога — высшая реальность. 
Сдвиг, искажение, необ'ектпв- 
пость не противоречат реа- 
лизму. Разве Гоголевские ти- 
пы объективны и «не искажены»? 
II разве символике у реалиста 



216 



БИБЛИОГРАФИЯ 



Гоголя нет места? Что же ка- 
сается быстроты движения сю- 
жета, фразы, сдвигов в лексике, 
то мутация этих элементов, в 
любых пределах возможна при 
любом литературном направле- 
нии. Многое из отмеченного За- 
мятиным действительно для со- 
временной прозы, характерно и в 
разных комбинациях присуще 
творчеству различных писате- 
лей. Но "я бы оговорил только, 
что все эти «сдвиги, кривизна и 
искажения» действуют еще как 
«исторические пережитки», в то 
время как «быстрота движения» 
и твердость сюжета, скупая фра- 
за, лапидарность, вместе со стре- 
млением к использованиям бо- 
гатств народного языка суть но- 
вые тенденции — по пути к до- 
стижению «монументального» ре- 
ализма. Перейдя к беглому рас- 
смотрению творчества некоторых 
отдельных писателей мы можем 
яснее представить все «сдвиги и 
завоевания» современной прозы. 
Наиболее характерную картину 
всех перекрещивающихся влия- 
ний дает, на мой взгляд, творче- 
ство Пильняка. 

Сложность архитектоники 
Пильняка, все его смещения ме- 
ста и времени действия, сюжет- 
ные разрывы, неожиданность пе- 
реходов, разбросанность — в 
первую очередь обнаруживают 
влияние на него Андрея Белого. 
Его же влияние наблюдается 
и в конструкциях фраз, в рит- 
мичности их (у Пильняка уя« не 
выдержанная," закругленно-рит- 
мическая проза Белого, а — 
неровность, перебои), и в повто- 
рах речевых и образных. Во все 
это у Пильняка вплетается и 
куски нового откровенного быто- 
визма, и цитаты на целую стра- 
ницу из эпохиальных докумен- 
тов," архаизмы, на ряду с мудре- 
ными иностранными словами. Н 
все это, беря его выражение, 
«.эссировалось» в нем. Формаль- 
ная растерзанность Пильняка 
находится в соответствии с внут- 
ренней тональностью его твор- 
чества. Революционный шок при- 
вел его психологию в состояние 
взвинченности, доходящей ино- 
гда до истерии. Но за то 



обостренность интуиции дает ему 
возможность глубже других про- 
чувствовать душу нашей эпохи 
и проникнуть в ее исторический 
смысл. Люди Пильняку пе уда- 
ются, живых типов у него нет. 
Действующие лица у него часто 
представляются мне какими-то 
персонифицированными идеями, 
фокусами отвлеченных катего- 
рий, носителями тех пли иных 
исторических и социальных па- 
чал. Лучшими и ценнейшими 
его произведениям!? я считаю 
«Голый год» и «Мать сыра земля». 

В первом — конденсация ужа- 
сов в масштабе небывалом, весь 
напряженнейший бред страшно- 
го голодного года. Последнее об- 
нажение земли, души и челове- 
ческого быта; звериная цепкость 
жизни, когда смерть близко 
и всюду. И надо всем этим — 
эзотерически, осознается что этот 
год, эти годы не напрасная, 
жестокая случайность, а истори- 
ческий узел — проба смертью 
крепости новых начал. Во вто- 
рой — становление большевизма 
как исконной русской стихии. 
Дикие поволжские мужики, 
темная отъ средневековья, спав- 
шал и теперь встающая Русь в 
столкновении с инородным, не- 
понятным коммунизмом. II эти 
обычные Пилышковскис зпохи- 
альные пересечения, ..то сбли- 
жение большевизма с до-петров- 
ским, анти-иетровским нача- 
лом разве не есть первое, еще 
смутное, предугадывание какого- 
то нового «славянофильсио- 
большевистского», что-ли созна- 
ния. 

И — как противуположиость 
«растрепанному» Пильняку — 
Замятии. Такой выдержанный, 
замкнутый, безукоризненный 
формовщик. II какой разнооб- 
разный. Почти бытовик (в «Уезд- 
ном»), сатирик и стилист («Как 
исцелен был инок Эразм»), он 
может рассказать и «Сказки», и 
дать язвительную и трогатель- 
чую повесть о крепкоголовых 
«Островитянах», и найдет народ- 
ную сочность языка, фольклор 
нашего «Севера». Он покажет 
все — кроме себя. Р.зве только 
— свою всепонимающую усмеш- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



ну, ироническую, нарочито хит- 
, ренькую — усмешку с Анненков- 
, ского портрета. Еще не скажешь 

— что млр для Замятина и какой 
I у него мир. Может быть — - вели- 
кая бесцельность, просто — 

I жизнь. 

О самом страшном («Пещера»), 
1 он расскажет не пугая и с без- 
. падежной успокоительностью. 

Пожалуй, он пишет о всем не- 
\ ппмеином (и — значит — «самом 
главном») в человеке. Так — 
часто о любви, иногда нелепей- 
шей по неуместности, но неодо- 
лимой. И вся его «кривая симво- 
лика», смещающая действие, то 
' в миры ирреальные, то во време- 
на давно бывшее — не для того 
; ли, чтобы показать: — так было, 
! так будет, так — везде. «Бог 
1 знает, если бы у Мамая 1300 
| какого-то года были бы тоже 
чужие руки и такая же тайна и 
такая же супруга — м. б. он 
поступил бы так же как Мамай 
1917' года» (Мамай). 

Замятии писатель ".современ- 
ный». Но он обращен не. к «совре- 
менному человеку», а к Челове- 
ку в Современности. Л — мир? 
Ведь даже в самоваре «отражен 

— весь мир». II самовар «несо- 
мненно мыслит: Мир — мой. 
Мир — во мне. II что бы без 
меня стал делать мир? — Само- 
вар милостиво ухмыляется ми- 
ру...» (Север). II — вот показа- 
тельный (поучительный) при- 
мер — ■ Замятин углубленный не 
в «сегодняшнее», а в просто- 
«человеческое», в неизменное п 
человеке (в вечное — если хоти- 
те) писатель «новый», писатель 
нашей, живой эпохи, а не из 
прошлого русской литературы 
(как Бунин "напр.). Современ- 
ность не в злободневности, а в 
том, как подходит, как берет и 
видит писатель неизбывные про- 
блемы, пусть старые как мир. 

И то время, когда «люто за 
мороженный Петербург горел и 
бредил» и светило «горячечное, 
небывалое ледяное солнце в ту- 
мане», когда «из бредового туман- 
Вето мира, выныривали в земной 
мир дракопплюдп» — время ве- 
ликого распада, крушений и 



канунов — дает тон всему твор- 
честву Замятина. 

Отрадно и несомненно: — За- 
мятин большой писатель. Или 
точнее: — Замятин — «большой» 
человек, с художническим гла- 
зом, владеющий в совершен- 
стве всеми литературными изо- 
бразительными средствами. Ти- 
тул — «большой писатель» у нас 
обычно дается не только за зна- 
чительность и качество вещей, 
но — плюс количество таковых 
(чуть ли не за плодовьтость) 
взятых в широком диапазоне. 

Замятин — писатель большого 
охвата и хорошей глубины. На- 
писано им немного, но доста- 
точно для того, чтобы заста- 
вить ждать от него многого и 
большого. Мастер он исключи- 
тельный. С формальной стороны 
иначе как безупречными я не 
могу назвать его рассказы и 
повести. (Упрекаю лишь з„ двух- 
плаповой «Рассказ о Самом 
Главном» формально претенду- 
ющий на многое, но являющийся 
«практикой», плохо подпирающей 
замятинское формальное сгейо). 
Замятин писатель не только боль 
гаой литературной культуры (и, 
конечно, со многим от Запада) 
но и «знающий» писатель. Это — 
отдичие от многих и многих 
русских писателей, о которых 
еще Чехов выразился, что они. 
«чорта лысого не знают». 

А вот и «молодняк», новичок 
в литературе — Леонид Леонов. 
Молод — очень (еще нет 30 лет). 
Писать начал уже после револю- 
ции. (Если не ошибаюсь, первые 
его рассказы относятся к 22 го- 
ду). Но одаренности такой, что 
судить о нем можно без сни- 
схождения к возрасту. «Своего 
места» в ллтературе еще не на- 
шел, во всяком случае, еще не 
четко его ограничил, но в лите- 
ратуру уже вступил. И писатель 
он не в потенции, а — уже вели- 
чина. Очень удачно эпиграфом 
к статье о его 'творчестве А. Во- 
ронений взял слова из «Пету- 
шнхинского проло.ма»: 

«...А еще вспомянем, как отби- 
вали мы волю нашу кумачовыми 
быть, босые, раздетые, с глазами, 
распухшими от жестких пред- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



зимних ветров, как закусывали 
соломенным хлебом великую 
боль пролома, как кутались в 
ворованные одеяла от холодной 
вьюжной изморози да от вражьих 
пуль, как кричалось в нашем 
сердце больно: «Колос-колос, 
услышь мужичий голос, уроди 
ему зерно в бревно!». Все при- 
помнишь сразу, чтобы в жизни 
будущего века навсегда за- 
быть!» Леонов молод и память 
о России до-революциокпоп не 
заполонила его, не мешает вос- 
приятию России новой. Но не 
ему ли в первой зрелости своей 
перенесшему и принявшему ве- 
ликие исторические годы «про- 
лома», не ему-ли — будущему 
помнить, видеть и жалеть тех, 
кто не переступив в новое, обре- 
чены доживать печальными те- 
нями прошлого. II Леонов любит 
с жалостью (иногда брезгливой) 
показывать этих кончающихся 
людей Лихаревых, Елковых и 
т. п. Леонова вообще тянут какие 
то дефективные люди, малень- 
кие, ушибленные проломом — 
Ковякины, Собакины. Они и 
удаются ему лучше, нежели здо- 
ровые, сильные, «новые» люди, 
как например, неубедительный 
Павел, большевик из «Барсуков». 
В конце концов Леонов делает 
всю ставку именно на «мелкого» 
человека. От «пролома» гибнут 
забитые последыши, ьо другие, 
«мелкие» уже такими не будут. 
Смысл «пролома» в том, что 
«мелкий человек экзамен держит 
на — большого». Так говорит 
Леоновскнй ферт (чорт) в «Конце 
мелкого человека». ...«Вот Елков 
уверяет, что мол кирпичики по 
кирпичику растащут («мелкие» 
люди — А. Т.), а вдруг да врет 
дурак Елков? Он гибели хочет, 
потому что в ней все его оправ- 
дание!... Нет, а кроме шуток, — 
вот возьмут да и не растащут. 
Ведь какие дела-то сотворятся! 
Все наизнанку вывернется, — 
светопреставление, смерть му- 
хам... пойдет он, Ванька этот, 
кирпичики класть, сооружать де- 
ликатное-то здание свету всему 
на удивление и на устрашение 
миллионам Елковым... Вот дела- 
то сотворятся, эпопея!..» 



Маленького человека затер- 
того революцией Леонов нам 
дал в образе художественно за- 
конченном и выпуклом. Хочется, 
чтобы отталкиваясь от малень- 
кого — он перешел к попытка», 
создания «большого человека» — 
типа, живого человека живой 
эпохи. Но для этого требуется 
отчетливое осознание централь- 
ной эпохпальной идеи и само- 
стоятельная установка на новое 
мировоззрение. 

У Леонова не только пет еще 
последнего, но отсутствует даже 
стилистическое самоопределение 
Вез преемственности, без влия- 
нии никто в литературу не вхо- 
дит. Но у Леонова больше че» 
«влияния», он впадает иногда I 
прямое подражательство. Его Ел- 
ков, напр., и по словечкам и пс 
психологии, как тип — какая-тс 
помесь капитана Лебядкина ( 
судебным следователем из «Пре 
ступления и Наказания». В свош 
подражательных тенденциях о\ 
причудливо эклектичен: — о - 
Гоголя — к Достоевскому — о: 
Достоевскаго к Лескову и Реми 
зову. 

По талантливости своей 01 
стилизатор весьма топкий и при 
ятный, по ему нужно совершен 
ствовать ту манеру, котора) 
ему наиболее свойственна. ЁВп 
«Петушихинскнй 1гролом>, ег< 
уменье пользоваться сказом, хо 
рошее знакомство с народны? 
словарем говорят за то, что ем? 
надо остановиться на народно) 
прозе, не забывая, впрочем 
своих «восточных» инструменте 
вок. Его «Туатамур» вещь ин 
струментованная по татарею 
и в формальном отношении и и 
силе лирического папряжени 
(не разрывающим сюжетности 
превосходна. «Халиль, Персия 
ские касыды» — - уже слабее 

«Барсуки», как первая попьп 
ка к овладению большой форма?: 
значительна и интересна. Ь 
многих частностях — болыпа 
удача. Но конструкции типо1 
как и компановка вещи в цело 
лишены органичности. 

Еще остановлюсь отдельно Н 
Бабеле. Бабель добыл себе и: 
вестность тоже недавно своим 



БИБЛИОГРАФИЯ 



новеллами об 'единенными в кни- 
гу «Конармия». Но уже в более 
ранних его «Одесских рассказах» 
он бь:л задан весь и можно было 
предугадать, на что посмотрит, 
что увидит он в войне граждан- 
ской. От крови бандитских пре- 
ступлений, от крови еврейских 
погромов, опять «Конармия и 
солдатня, пахнущая свежою кро- 
вью и человеческим прахом». 
Бабель не знает ни солнечной 
вселенной п природы, ни радости 
бытия, ни радости любви. Все 
живое, когда на него смотрит 
Бабель, мертвеет. Тяжесть, сы- 
рость, прах, смерть. Это какой то 
ВШ с тяжелыми веками и при- 
гвождающим взглядом. Но зато 
по силе этого взгляда и запечат- 
ленность увиденного, вырублен- 
ная словом точным, в'едчивым и 
грубым. Люди у него озверевшая, 
свихнувшаяся, обреченная чело- 
веческая убоина. Они убивают, 
их убивают. И все так просто: 

— «Прямо перед моими окнами 
несколько казаков расстреливали 
за шпионаж старого еврея с 
серебряной бородой. Старик 
взвизгивал и вырывался. Тогда 
Кудря из пулеметной команды 
взял его голову и спрятал ее у 
себя под мышками. Еврей затих 
и расставил ноги. Кудря левой 
рукой вытащил кинжал и осто- 
рожно зарезал старика не забрыз- 
гавшись». (Берестечко). О, у 
Бабеля больное и неодолимое 
влечение к таким пронзительным 
деталям: — не забрызгавшись! 
Итак все время: «Вася, — кричит 
он мне — страсть сказать, сколь- 
ко я люден кончил. А ведь это 
генерал у тебя, на нем шитье, 
мне желательно его кончить». 
Или: «Бумаги мы тогда у пего 
взяли, какие были, маузер "взяли, 

; седелка его, чудака, и посейчас 
подо мною. А потом впжу — 

— каплет из меня все сильней, 
ужасный сон па меня нападает и 
сапоги мои полны крови, не до 
него... — Облегчили значит ста- 

1 ри , к ? ? ~ Был грех». (Конкин). 

1 Живой мертвец — дистанция 
небольшая. 

У Бабеля часто живые просве- 
чивают смертью: — «квадрат 
света в сырой тьме и в нем мерт- 



веннее лицо Сидорова, безжиз- 
ненная маска, повисшая под 
желтым пламенем свечи-. (Сидо- 
ров). «И, закрыв глаза, торже- 
ственный, как мертвец на столе, 
Шевелев стал слушать бой 
большими и восковыми своими 
ушами». (Шевелев). Понятно — и 
природа ипогодау Бабеляобычно 
такая же под стать людям, убий- 
ственная: (Снова пошел дождь. 
.Мертвые мыши поплыли по доро- 
гам. Осень окружила засадой 
наши сердца, и деревья, голые 
мертвецы, поставленные на обе 
ноги, закачались на перекрест- 
ках» (Замосты). «Голый блеск 
луны», «ночная сырая вонь», 
размокшая земля открывающая 
«успокоительные об'ятья .могилы» 
утро сочащееся «как хлороформ 
сочится на госпитальный стол». 
— словом — неправдоподобная, 
вонючая природа, удачный фон 
для развертывания бреда. 

II когда, после всего этого, 
очевидно для придания особой 
остроть. своему смердящему бу- 
кету, он говорит, что смотрит на 
мир, «как. на луг в мае, как на 
луг по которому ходят женщины 
и кони» это действительно зву- 
чит контрастирующей издевкой. 
Кони-то ведь то же в большин- 
стве случаев с вывороченными 
внутренностями. А женщины — 
пли эротический бред, или много- 
кратно изнасилованные покорнь е 
жертвы, или эскадронные «дамы» 
с «непомерным телом», «цвету- 
щим и вонючим, как мясо только 
что зарезанной коре вы», «с чудо- 
вищной грудью закидывающейся 
за спину» и прочими Ропсовски- 
ми прелестями. Многие считают 
Бабеля правдивым реалистом, 
чуть ли не натуралистом, препод- 
носящим сценки и картины, как 
они есть. 

Да, реалистом его назвать при- 
дется, ибо для него действитель- 
ность не есть отражение мира ино 
го и никуда ни уходить, ни уво- 
дить из нее он не собирается. 
Жизнь как она есть, но... под 
взглядом Бабеля. А он видит 
лишь го, что хочет (что может?) 
видеть. Как и многие художники, 
он ограничивается в своих тво- 
рениях лишь немногими цветами 



БИБЛИОГРАФИЯ 



спектора. В расположении свето- 
теней, в освещении он совершен- 
но пеоб'ективен. А главное, — 
он не описывает, не списывает 
натуру, а конструирует ее. Егс 
новеллы — не фиксация эпизодов 

— как они были, а воссоединение 
бывших (существовавших) эле- 
ментов в небывшее целое. 

В момент, когда смотрит Ба- 
бель, его герои производят мак- 
симум характеризующих их (как 
тип) действий и жестов, говорят 
только нужные (для типа) слова: 
все бытовые штрихи, детали, раз- 
новременно и разноместно быв- 
шие, локализуются и концентри- 
руются во времени, сдвигаются в 
фокус и эта евзепсе и дается 
Бабелем. 

Пр1ем этот в той заостренности 
в какой пользуется им Бабель — 
пр!ем новый^ избранный для 
изображаемой действительности, 
для нового материала весьма 
удачно. Остальное — от свойства 
глаза. Еще добавлю: Бабель 
берет свои «пронзительные» дета- 
ли отнюдь не как бытовик — 
безразличие. Детали у Бабеля 

— сигналы из мира внутрен- 
него. Деталь — формула заме- 
няющая страницы, быть мо- 
жет, описании и психологиче- 
ских разеуждекш.*) 

Я сказал, что взгляд Бабеля 
мертвит. Бабель прикован к кро- 
ви, к смерти, ищет всюду ее, или 
просто попадается она все время 
ему ла глаза. Она ведь тоже, как 



*) Оговорюсь: — ■ это не зна- 
чит, что у Бабеля все детали та- 
ковы. Это — стремление, а не 
достижение. Бабель часто на 
ряду с открывающими, при- 
гвождающими деталями дает из- 
лишнюю, неприятную натура- 
листическую «клубничку». То- 
же — и с образами его, в боль- 
шинстве случаев, резкими, бью- 
щими и сочными. В погоне за 
образом, он впадает иногда в 
гипертрофированный имажи- 
низм: — ■ «Сидоров, тоскующий 
убийца, изорвал в клочья розо- 
вую вату моего воображения и 
потащил меня в черные коррндо- 
ры здравомыслящего своего 
безумия». 



и жизнь — ■ повсюду. Обнаружить 
— если захочешь' — • нетрудно. 
Но несмотря на огромнуютяжесть 
страниц Бабеля, на пребывающую 
всюду убоину — запах разложе- 
ния не чувствуется. Соллогубов- 
ского тления, последней гнилости 
распада в небытие у пего — нет. 
Смерть у него, нет, не легкая, а 
давящая, тяжелая — по вместе с 
тем какая то простая и здоровая. 
Не предсмертное разрушение, а 
последняя напряженность под 
знаком смерти. Ах, как просто, 
до ужаса просто (без тени позы — 
но "героически) умирают у него 
эти, в то же время жадные до 
жизни, люди. «Дуй ветер, Спирь- 
ка, — говорю, — все равно я им 
ризы испачкаю, — помрем за 
кислый огурец и мировую рево- 
люцию'". И — все. Умирают так- 
же просто, как убивают. Так это 
привычно — что даже — скучно. 
Умирают и убивают походя, ску- 
чая. Вот оно вернейшее наблю- 
дение и новое. Война, захваты- 
вающие впечатления, ужасы, ни 
минуты покоя, активизм и вдруг 

— скучно. Сидоров так и пишет: 
«В армии мне скучно». Л. Ан- 
дреев нагромоздил «Красный 
смех», пугая. II — неверно. А 
вот это знакомое каждому варив- 
шемуся в пекле войны ощу- 
щение. Да, под, ем, многообра- 
зие, острота восприятий под 
склонившейся смертью, радость 
жизни от того, что — жив — и в 
конце концов, когда уже — ■ через ! 
край — • все сливается в однооб- 
разие. Тошно, скучно... 

Убоина, да. Но у этой убоины, 
столько жизненной энергии, 
что, понимаешь — ■ направь ее 
иначе и — сдвинет горы. 

Говоря об индивидуальности 

— не могу не коснуться прозы 
Пастернака. 

Это созершенно новое явление. 
Не в смысле — «как», а — «что». 
Вернее, сам Пастернак «новое 
явление». А отсюда — новая 
проза. Нова она не по подходу 
к литературному об'екту, а — 
по новизне самого об'екта. Сам 
Пастернак менее всего, вероятно, 
думал быть новатором, а просто 
— - поэтическая «наивность» и 
искренность привела его к дер- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



:ости изумительной. То из чего 
юждается поэзия и то, чем вол- 
лет она нас (эзотерически — не 
Г плоскости логического воспри- 
!тия) — ■ движенье, трепет мира 
юд сознательного — Пастернак 
вял прозаическим об'ектом. И 
(зяв подсознательное об'ектом, 
ш совершенно сместил, произ- 
)ел революцию в бытийствеиных 
'| психических соотношениях, в 
IX обычной укладке. Очень труд- 
ю говорить о прозаическом вы- 
ггуплении I Гастернака (еще труд- 
нее, чем о Пастернаке-поэте). 
I знаю только две его вещи. 
Воздушные пути» и «Детство 
1юверс». Если из первой можно 
)твлечь (только — наоборот — 
1твлечь в плоскость обычного 
шдхода и восприятия), кое ка- 
кую фабулу, «внешнюю» сюжет- 
юсть (хотя ось рассказа, воз- 
1ействие его на читателя вовсе 
;е в этом) и — передать ее, то 
и «Детстве Люверс» — нет и 
лого. В «Детстве Люверс» бе- 
рется подсознательный мир че- 
рез девочку, почти ребенка. 
Сам но себе этот мир в ней 
уже полный (и зрелый), но еще 
не пришедший в законченные 
соотношения с миром сознатель- 
но!. Сюжет «Детства Люверс», 
если уж брать обычную терми- 
нологию, и состоит в раскрытии 
того, что в этом нетронутом 
девственном мире производит со- 
знательное, как он приходит в 
сцепление с миром внешним. 
Подчеркиваю: это далеко не то, 
что заутробное состояние Котика 
Летаева. Здесь — живое суще- 
ство, в реальном существующем 
мире. Только этот мир дастся 
как то из себя, видим с необыч- 
ного места, а потому и перспек- 
тива иная, и психика — «наобо- 
рот» и символика — наоборот. 
Т. е. — определенное движение, 
дрожь в подсознательном мире, 
вызванная касанием мира внеш- 
него, является символом, уводя- 
щим К определенному реальному 
предмету. Получаемая же, т. ск., 
стабилизация отношений подсо- 
знательного к внешнему, ко- 
нечно, меняет обычный смысл и 
значение последнего. Понимаю, 
, что все это невнятно и мало 



вразумительно, в особенности 
для нечитавших, не погружав- 
шихся в Пастернака. 

М. б. в первую очередь истол- 
ковать «перевести» и сб'ясннть 
Пастернака должны психологи. 
Он безусловно открывает очень 
большую, неизведанную область. 
Не знаю «современен» ли и свое- 
временен-ли Пастернак - , вернее, 
он «вневременен». Но на многих 
современников — пока лишь 
на поэтов — он много влияет — и 
много им открывает. II в прозе 
он пролагает новый путь. Не 
думаю, чтобы ему можно было 
«подражать» или воспользовать- 
ся его пр1емами. У него нет ни- 
каких формальных приемов. Про- 
заический словарь его самый 
обыкновенный, даже бедный и 
бледный. Структура фраз неу- 
клюжа, неукладиста — выдает 
его косноязычие. 

Но Пастернак может могуче 
влиять на психику. И его про- 
заическая проба может толкнуть 
к дальнейшем попыткам (пере- 
строив себя, взяв новый угол 
психического подхода) творче- 
ского отображения мира по ино- 
му в себе преломленного. 

Темп авторами, на которых я 
останавливался далеко не ис- 
черпывается все интересное — 
все силы, таланты и «надежды» 
— в литературной жизни СССР. 
Одни «Серапиоиы» (бывшие?), про 
должающие работать, дали за 
это время уже много интересного. 
Лидии дал хорошую книгу по- 
вестей и рассказов, из которых 
особенно сильны «Мыс Бык» и 
«Инга». Лидии писатель опытный 
и уверенный. Как будто он уже 
отделался от заскоков на судо- 
рожный путь Пильняка, и дает 
вещи твердой конструкции, об- 
точенные и хорошего наполне- 
ния. Федин св< им романом «Го- 
рода и годы» занял в современной 
литературе видное место. «Горо- 
да и годы» произведение крупных 
достоинств, это, — думается, 
лучшее из всего того, что было 
дано в литературе, в «большой 
форме» о современности. К «Горо- 
дам и годам» хотелось бы обра- 
титься отдельно с внимательным 
и подробным рассмотрением. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



Михаил Пришвин старый эт- 
нограф, бытовик, который рань- 
ше ограничивался бытовыми 
очерками. прекрасными опи- 
саниями природы (в охотничьих 
рассказах) перешел на большие 
литературные вещи. Раньше его 
наевши 1п «бесчеловсчнь м пи- 
сателем^ г. к. литературные типы 
в его произведениях отсутство- 
вали. Тетере он дал большую 
повесть «Курымушка» как раз о 
лице, о внутреннем росте чело - 
века. Но, конечно, бытовик ■ 
нем сказывается я повесть сочна 
именно ярко данным изображе- 
нием быта. 

На Прилитая, ■ считаю, мож- 
но сделать . ставку». Очень много 
ие выиграешь, зато мало риску- 
ешь. Писатель он широкого кру- 
гозора, тонкий наблюдатель, 
большой златок и умелый при- 
менитель народней «словесных 
богатств». Немного старомоден 
он своей спокойной реалистичес- 
кой манерой повествования. Ак- 
туален же он, если можно так 
выразиться, в современной .и: 
тературной жизни тем, что вме- 
сте со многими другими участ- 
вует во псе растущем движении. 
направленном на переработку 
русского литературного языка 
в сторону приближения его к 
народному. Но об зтом ниже. 

В последнее время выдвигается 
и завоевывает себе почетное ме- 
сто Пантелеймон Романов. Я бы 
отметил еще н Артема Веселого, 
Ольгу Форш и некоторых дру- 
гих. 

Но дать хотя бы краткие 
характеристики их творчества, 
имея ввиду конспективный обзор 
литературной жизни, я не в 
состоянии. Простое же перечис- 
ление имей с прибавлением слов 
— талантливо, хорошо, слабо 
или удачно — ничего не скажет. 
Изложу лишь бегло мнение свое 
о пролетарской ветви литературы 
и перейду к общим выводам. 



Пролетарские писатели, если 
ие считать канонизированного 
Серафимовича, сплошь «молод- 
няк». 

В литературной политике роль 
пролет-писателей очень значи- 



тельна. Их много, они шумливы, 
самонадеянны и напористы. Они 
все время нападают, ведут аттаку 
на попутчиков, и их выпады 
против последних порою возму- 
тительны. Они были осаживаемы 
неоднократно Троцким, Луна- 
чарским, Вороиским и даже Бу- 
хариным, ко отеческие вразум- 
. 1С! ия на них почти не действуют. 
Они начали с требования не- 
медленного создания пролетар- 
ской (абсолютно новой!) куль 
туры, а, следовательно, и лите- 
ратуры и с попытки сбросить 
всех «буржуазных» попутчиков 
«с парохода современности». То- 
гда Троцкий раз'яеннл им, ссы- 
лаясь даже на Ленина, что ни о 
какой особой пролетарской куль- 
туре речи быть не может, а новая 
культура будет внеклассовой, 
общечеловеческой. 

Бухарин же хотя и не отрицал 
теоретической возможности, вви- 
ду длите, ьности периода дикта- 
туры пролетариата, специфичес- 
ки пролетарской культуры, од- 
нако предостерег их от «ком- 
чванства» и заявил, что куль- 
турную гегемонию нужно 
•своим горбом» завоевать и 
исторически оправдать. Не- 
сколько сократившись в раз- 
махе, они все же продолжали 
проповедывать «классовое» в 
литературе в ущерб «классиче- 
скому». 

Их же критики, пользуясь 
установленной партийной геге- 
монией в области опенки «со- 
циальной значительности» ли- 
тературных произведений, стали 
выдавать на таковые аттестаты 
в идеологической благонадеж- 
ности. 

Понятно, какое пагубное вли- 
яние оказывает подобная «кри- 
тика» на творчество молодых 
беллетристов. «Достойным» ли- 
тературным произведением по- 
читается только то, которое 
написано с минимумом «укло- 
низмов» от марксистского, с 
ленинскими поправками, «науч- 
ного мировоззрения». Поиски 
нового мировоззрения, истори- 
чески диктуемого и властно 
требуемого нашей эпохой, ста- 
новятся, значит, излишними. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



22^ 



«Новым» мировоззрением об'- 
[вляется уже найденное, выше- 
казанное' «научное». Забывает- 
■я при этом только одно: зна- 
штельность художника обуслов- 
швается именно тем насколько 
>н по 1гаому, по своему видит 
.тр. Об 'единенные же одним 
тучным мировоззрением долн;- 
11,1 "и видеть и мыслить в основном 
•динаково, ибо оно покоится на 
>яде аксиомичных, принудп- 
ельных истин. И, если человек 
' таким мировоззрением возьмет 
шро для создания художеетвен- 
'юй вещи, можно предсказать, 
по она будет сделана по шаблону 
1 не будет художественной. За- 
днее известно под каким углом 
м будет расценивать все яиле- 
шя в об'екте наблюдения, как 
ж отнесется и разрешит все 
зопросы бытия, вопросы истории, 
побви, смерти; как поступят 
должны поступить) в том или 
шом случае его герои. Научное 
мировоззрение не может ми- 
риться с иррациональным в 
творчестве. Оно душит интуи- 
цию. — без интуиции пет искус- 
ства. II на примере многих и 
многих пролетарских писателей, 
подходивших к современности во- 
оруженными всеми марксист- 
скими предпосылками, мы ви- 
дим тщету попыток их дать 
иодлинло-художествеппый син- 
тез эпохи; они трафаретны, все 
на одно лицо, они просто скучны 
уже. Веруя в формулу Горба- 
чева — «ждать не стоит с тем, что 
по содержанию давно уже созре- 
ю», они замышляют и пишут 
5олыше вещи, повести, романы 
и. Боже мой, что получается. 
Обостренность чувства истори- 
ческого мессианства, которым за- 
ражен теперь каждый пионер, 
грандиозность размаха и зна- 
чения событий толкает их к 
игромным проблемам и попыт- 
кам литературного их разреше- 
ния. Ну и что же? — Порывы 
У них м. б. гениальные, но за то 
продукция, признаться, — без- 
дарная. Я готов согласиться, что 
любое сегодняшнее лопотанье 
неизмеримо труднее самого глад- 
кого и безупречного формованья 
в прошлом, где мы работали 



на готовом». Но я не могу при- 
нять одного вида «лопотанья», 
который культивируют боль- 
шинство из молодых. Это — 
во-первых: — бессмертные тра- 
диции третьесортной литерату- 
ры, завещанные Нагродской, 
Вербицкой и прочими Бебуто- 
выми. Это — то зло, с которым 
прежде всего нужно бороться и 
которому так мало внимания 
уделяют и формалисты и марк- 
систские критики, занятые свои- 
ми вопросами по «специально- 
сти». 

М. б. — потому, что здесь 
дело идет о том, чему никак не- 
льзя научить и от чего никакими 
мировоззрениями нельзя застра- 
ховаться — о культуре вкуса, об 
эстетическом воспитании. И — 
потом: молодняк рубит с плеча. 
Оперируя в литературе агнт- 
аргументамн, он с кондачка по- 
сягает на величайшие проблемы, 
но, плавая на поверхности, не 
достает, не решает ничего. Глу- 
бина и трагичность эпохи кру- 
шепья старого и рожденья ново- 
го (его конек, т. ск.) для н^го, 
очевидно, просто недоступна. 
«Новое» — у него обязательно 
коммунист (обыкновенно — ■ мо- 
лодой), преданный до конца идее, 
неутомимый деловик, герой и 
рубака. «Старое» — или раньше 
толстопузый, а теперь отощавшей 
купец, буржуй, пли — генерал, 
из которого сыпется песок, тупой, 
как колода, пли, что чаще, — 
девушка из буржуазной семьи, 
из дворянского гнезда. По пра- 
вилу, ей герой должен открыть 
и открывает новый мир, как в 
былое время студент народник 
или с. -р. — открывал таковой 
курсистке или гимназистке. 

«Ответственные» диалоги меж- 
ду вини, к примеру, таковы: 

«Слушай, сказал он, если бы 
не я, то ты верно тоже пошла бы 
в церковь? — Пошла бы, отве- 
тила она. Сегодня служба боль- 
шая, А ты должно быть никогда 
не ходишь? — Никогда. — По- 
чему? Значит правда, что ты 
коммунист? — Правда, Эмма. — ■ 
Жаль. — Почему же? Я так 
только горжусь этим. — А пото- 
му, что пропадешь и ты, когда 



г.;а'..11К'ГРЛФЛя 



коммунистов разобьют. А. во 

вторых, бе.) веры веч- таки очень 
нехорошо. — Но, позволь, уди- 
вился Николай. Во первых," по- 
чему ты знаешь, что нас разо- 
бьют? Мы и сами на этот счет не 
промахнемся. А, во вторых, мы 
тоже не совсем без веры. — 
Какая жеу тебя вера? — засмея- 
лась она. Уже не толстовская 
ли?— Коммунистическая! -горя- 
чо ответил Николаи. Пера в свое 
дело, в человеческий разум и 
торжество не небесного, а зем- 
ного, нашего царства - спра- 
ведливого труда. А главное — 
вера в свои руки ь только в соб- 
ственные силы, с помощью кото- 
рых мы этого достигаем». (Ковш. 
А. Голиков. В дни поражений и 
побед.). 

После такой тирады, разумеет- 
ся, старый мир разбит, новое 
«мировоззрение» побеждает и 
девушка сдается. Описанья нра- 
вов старого мира — белогвар- 
(ейского стана пленяют своей 
«новизной», «образностью», «ли- 
тературными ИЗЫСКаМИ» И иног- 
да «великосветскостью». Напр.: 
«Бон жур, женераль — подня- 
лась ему навстречу краснощекая 
баронесса в гофрированном свет- 
лом парике. — Бон жур, мадам, 
бон жур н. щелкнув шпорами он 
поцеловал выхоленную, в брил- 
лиантах, маленькую ручку». 

П.ш же: — .разгульный "дебош 
(обязательно!) клокотал и ши- 
рился, как лесной пожар... их 
бледные лица были исхлестаны 
гримасой гнева... Серебристый 
звон шпор разносился на фоне 
шума, как на блюде (ах, эти 
оглушительные шпоры!)». Когда 
же молодняк дорывается до лю- 
бовных сцен — все Бебутовы 
кусают от зависти губы и, ве- 
роятно, «бурно вздымается грудь» 
ученицы 2-ой ступени. 

«...II горячая," затрепетавшая 
рука крепко легла на его колено. 
От руки шел неуловимый власт- 
ный ток и глаза юноши загоре- 
лись. Сестра Мария была в чер- 
ном платье, рубиновые серьги 
блестели в маленьких, порозо- 
вевшихъ ушках. Она дышала 
перерывисто, оп'яняя юношу за- 
пахом распустившейся черему - 



хи». (Наши дни. Вяч. Шишков. 
Пейпус озеро). 

Не стоило бы задерживаться 
так долго на подобных «литера- 
торах». Они неизбежны всегда, 
во всякое время. Обычное место 
такой «литературы третьего сор- 
та» — вне литературы. Но в том 
то и дело, что сейчас все такие 
«беллетристы- приняв защитный 
цвет, заручившись привеллити- 
рованным званием пролет-писа- 
теля, распространяются, печата- 
ются по всем журналам, рядом 
с настоящими писателями. И, так 
как художественный критерий 
заменён для них 100%-ми клас- 
совости, они легко плодится, 
многочисленностью своею пони- 
жая общий уровень литератур- 
ной культуры. Они же являют 
собой козырь и руках хулителей 
и ненавистников всего «совет- 
ского», которые замалчивая о 
главном, базируют только на 
них свое «отрицание» современ- 
ной литературы. Кроме того, и 
это наиболее важно, легкость 
успеха и одобрения за '.классо- 
вость», расточаемые частью орто- 
доксальной критики Буданцеву, 
Малышкину, Ляшко, Гладкову, 
Фурманову, Фадееву и пр., тол 
кают действительно способные 
молодые силы иттн по проторен- 
ной дорожке, уродуя талант, губя 
себя, к.п; индивидуальность. Ко- 
нечно, литературный молодая* 
пробивается и минуя Банк 
(напр. тот же Леонов), но не у 
каждого хватает силы, утвердив 
себя, пойти своим путем, а не 
казенным. II больно видеть напр. 
как несомненно способный Ли 
бединский старательно карнает 
непокорность своего таланта, да- 
бы не уйти за сферу классовой 
полезности. 

Пролетарские писатели на не- 
верпом пути. Для них, оцениваю- 
щих произведения с точки зрения 
их социальной значительности 
и делающих ставку на массового 
читателя, убийственны должны 
быть слова заведующего Гос- 
издатом 1 1 . Мещерякова (отно- 
сящиеся, если не ошибаюсь к 
192 1 г., но не лучше положение 
и теперь): — «Произведенное 
обследование показало, что ни 



БИБЛИОГРАФИЯ 



один из современных пролетар- 
ских писателей не спрашивается. 
Мы пытались издавать пронзве- 
(еввя различных пролетарских 
писателей, — они лежат у нас 
!га складе и мы продаем их 
буквально на вес, никакого спро- 
са на них нет». 

Переходя к общим формаль- 
ным суждениям о современной 
литературе, обращусь к про- 
цессу чрезвычайной важности, 
вызвавшему уже сейчас, в насто- 
ящей стадии, значительные по- 
следствия. Я говорю об стреми- 
тельной эволюции (почти рево- 
люции) происходящей с литера- 
турным языком. 

"Не обладая научными позна- 
ниями в этой области, необходи- 
мыми для постановки вопроса 
о литературном языке во всей 
широте, теоретически — ограни- 
чусь, по возможности, пределами 
фактического положения. 

Виктор Шкловский в какой 
ю из своих статей, подходя к 
вопросу о нашем литературном 
языке исторически, утверждал 
приблизительно следующее: рус- 
ский литературный* язык (по 
происхождению своему чуже- 
родный — от древне-болгарского), 
по мере своего развития, стал 
проникать в народную толщу 
и частично усвояться массами. 
Следствием этого было уравнение 
многого в народных" говорах, 
сближение раньше резче различ- 
ных провинциальных диалектов. 
Пто утверждение, вероятно, име- 
ющее достаточные основания, 
можно не оспаривать. Но, влияя 
на язык народный, наш литера- 
турный язык, в дальнейшем сво- 
ем развитии, оказался слишком 
«самостоятельным», не идя, в 
свою очередь в сторону сближе- 
ния с языком народным. По мере 
разработки, утончения литера- 
турного языка, разрыв между 
ним и языком практическим все 
увеличивался. Культивирование, 
пусть прекрасного, (беспорочно- 
го* литературного языка, без 
согласования с тенденциями язы- 
ка практического, в конце кон- 
цов, ставит первый в какое то 
•ложно-классическое» положе- 
ние. У нас и по сие время многие 



хотят, чтобы поэты и прозаики 
писали языком Пушкина, Тур- 
генева, не считаясь с тем, что это 
просто невозможно. Ни Пушкин, 
ни Тургенев на «своем» бы языке, 
живи они сейчас — ■ не писали бы. 
Перед войной господство симво- 
лизма в поэзии «затуманило» 
наш поэтический (в узко'м смыс- 
ле) язык. Слова стали расплыв- 
чатыми, неточными, многозна- 
чительными. Футуристы и ак- 
меисты еще тогда, каждый по 
своему, повели борьбу за обнов- 
ление поэтического языка. Ак- 
меисты старались о возвращении 
конкретной значимости слову. 
Футуристы тянули в сторону 
«улицы». 

В прозе же до революции шло 
(беря грубо) двух-руслоное те- 
чение; • — изощренное ритмичес- 
ки-орнаментальное и — поддер- 
живающее традиции «доброго 
старого» литературного языка. 
С наступлением революции пер- 
вое течение, не принимая новых 
сил, быстро усохло. Андрей Бе- 
лый повлияв на Пильняка (от- 
части, пожалуй, на раннего Ли- 
дипа), перестал быть искуше- 
нием. Другое, же течение потя- 
нулось к языку, к словарю 
народному. Происшедшее и про- 
исходящее языковое «опроще- 
ние», вызывается многими 
причинами. II стремлением при- 
дать большую коммуникатив- 
ность языку, т. к. на сцену 
вышел новый, массовый читатель, 
«не охочий до прежних литера- 
турных изысков». И появление 
в большом числе в качестве 
литературных персонажей кре- 
стьян, рабочих и «мелких» людей, 
заговоривших на «своем» языке. 
II, наконец, чисто эстетическая 
тяга, вызванная первыми опы- 
тами, к уитублению в непомер- 
ные богатства народного языка. 
Распространившаяся форма «ска- 
за» одно из средств использова- 
ния последних. Увлечение язы- 
ковым «народничеством» дало 
повод Шкловскому заметить, что 
ныне «просторечие и литератур- 
ный язык обменялись местами». 
Думается, что этот парадокс не 
надо принимать буквально. В 
этом, по моему, — намек на то, 



БИБЛИОГРАФИЯ 



что сейчас иногда «сказители» в 
литературе говорят черезчур уже 
«народным» языком, являющий- 
ся скорее лишь провинциальным 
диалектом. Перегруженность 
фольклором, выуживание сло- 
вечек из медвежьих углов, а то 
и просто из словаря Даля дей- 
ствительно наблюдается. За- 
труднишься сказать народные 
пли сделанные Бурлюком — 
такие, напр., слова: ватор- 
ба, валтрен, ныхто, ннится, сун- 
гуа н т. д. (Взяты из «Чер- 
турпнского балакиря» Сергея 
Клычкова, повести, несмотря па 
это, больших достоинств). Ино- 
гда палка перегибается еще боль- 
пи- и действующие лица начина- 
ют говорить 'на КАКОМ то неверо- 
ятном волапюке или воровском 
«арго» — целыми страницами. 
Как бы то пи было, но обращение 
к народному языку — факт зна- 
менательный и отрадный, помимо 
всего прочего, являющийся сред- 
ством к укреплению самобыт- 
ности, к лучшему осознанию себя 
в ответственный исторический 
момент. Кем то было сказано, что 
литературный язык венда или 
— архаизмы пли — неологизмы. 
Возможно, что теперь литера- 
турный язык, обежав практи- 
ческий, займет свое место по 
другую сторону его, выполняя, 
с одной стороны, свою роль по 
сближению провинциальных ди- 
алектов, с другой — явится на- 
чалом охранительным по отно- 
шению бурного натиска языко- 
вых элементов «испорченно-на- 
родных» — уличных. Во вейкой 
случае дальнейшее развитие язы- 
ка, практического и литератур- 
ного, пойдет в границах меньшого 
разрыва и отчужденности, в 
большем взаимо-обусло вливаю- 
щем сопряжении. 

Слишком много в СССР гово- 
рят о том, какой должна быть 
литература. Задания возлагае- 
мые на нее — огромны. Она 
не справляется с ними и — 
ею недовольны. Ортодоксаль- 
ная критика заботится о пар- 
тийном «выправлении» литера- 
туры. Формалисты ищут но- 
вых форм, думают, что все дело 
в формовании, в умелом исполь- 



зовании литературных приемов. 
Для них ведь все искусство лишь 
— «сумма стилистических прие- 
мов». Заметили, что читатель, в 
ущерб чтению отечественных про 
изведений, увлекается пере- 
водной литературой, гл. об. фан- 
тастическими и авантюрными ро- 
манами. Потянулись к деланию 
своего «авантюризма». Даже Бу- 
харин высказался о полезности 
«красного Пинкертона». Появи- 
лось много авантюрных и фан- 
тастических повестей с между- 
народными шпионами, заговор- 
щиками, невероятными изобре- 
тениями , кинематографическими 
трюками и стремительной «сю- 
жетностью». Писали о «специ- 
фикации ндитола», о фантасти- 
ческий республике Птль, Ал. 
Толстой о Мари (Аэлита), о 
«гиперболоиде инженера Гари- 
на», о «семи днях, в которые был 
ограблен мир», — о многом 
другом, -- но нельзя сказать, 
чтобы эти вещи имели успех. 
Эти «потрафления» вкусам пуб- 
лики не отличались достоин- 
ствами, были кустарно, наспех 
и па заказ сделаны (за исключе- 
нием ьсе таки значительнее и 
интересной «Аэлиты»). 

Стали искать нового 
(т. е. говорить 
утверждая (Эйхенбаум) 
«очередной кругооборот 
нас сейчас от старых форм ро- 
мана и новеллы к хронике, ь 
воспоминаниям, к эпизодам 
письмам — к тем жанрам, где 
слово не заменить кинематогра- 
фом». Опять и опять возвраща- 
лись к вопросам — как же 
какими приемами ухватить со- 
временность. Сходясь во много» 
с Замятиным, Андрей Белы? 
писал: — «бытовики революцш 
вносят трезвые принципы ложне 
классического реализма во вре 
мя, которое для этого реализм; 
Эйнштейном разорвано... В про 
изведениях будущего воплотятс; 
черты ритма "времени: будет ело 
мала статика нынешних форм 
обнаружится «форма в движе 
нни» вместо «формы в покое», н< 
будет романов, поэм, повеете! 
или драм в нашем смысле; поя 
вятся синкретические гротески 



ы»). 

о во го жанра 
о поисках), 
нбаум), чте 



ЫЛ:.ПЮГРАФИИ 



счезнет, наверное, быт в нашем 
мысле...» При всем моем боль- 
шм уважении к формальному 
етоду и его огромным заслугам, 
слагаю, однако, что дело не в 
ключе к сюжету», как думает 
леев, и не в новом жанре (во 
сяком случае — не в этом од- 
ом). 

• Готов признать, что на широ- 
Ш литературном фронте, не- 
мотря на отдельные крупные 
дачи и некоторые общие, от- 
оченные мною положительные 
цюцессы н тенденции — небла- 
ополучно. Главным образом в 
•бщем впечатлении неблагопо- 
•учия повинны преобладающие 
шсленно молодые писатели, при- 
числяющие себя в большинстве 
< пролет-писателям. Молодым 
| СССР теперь очень легко «про- 
шваться», к ним относится чрез- 
йно внимательно, от них 
гаагого ждут. II вот быстрый 
«лет, пяток хвалебных рецен- 
шй и разочарование. Ибо, как 
•строумно замети.! Шкловский, 
наши современники больше все- 
го любят молодых писателей, но 
мшущих не хуже старых». 

Н настоящее время уже не- 
трудно, мне кажется, определить 
■больное место», основной дефект 
современной литературы (труд- 
ам от него избавиться). 

В погоне за современностью 
штература увлеклась черезчур 
човыми красочными пятнами, ре- 
золюционным бытом (уже сое- 
пшснне этих слов противоречиво) 
— динамикой внешнего. «Совре- 
менность» же надо искать, она 
открывается именно в динамике 
| диалектике мира внутреннего. 
Получилось то, как отмечает 
Як. Браун (Ков. Россия N 1926), 
что «самую катастрофическую 
ломку бытия они обратили в 
стылый, закаменевший быт, 
вихрь разрушенных и поломан- 
ных вещей — в новый декоратив- 
ный штамп». Маленький соврс 
иенный человек, в литература 
Дан удачно и неоднократно. 
Но служебные внутренние кол- 
лилии, художественно философ- 
ская их трактовка, мучитель- 
ные и глубокие процессы мира 
внутреннего, словом — «большой 



человек», человек* ео весь рост, 
явлен не был. А идя иным путем 
«ключ к современности» литера- 
тура не найдет. 

Изображая человека во весь 
рост, писатель будет наполнять 
его содержанием из мира в себе. 
Он не сможет скрыть * своего 
духовного стержня, не обнару- 
жить своего миропонимания и 
идеологически - художественной 
целенаправленное! п. Проступит 
за человеком во весь реет — 
автор во весь рост, его «самое 
главное», так часто скрываемые 
теперь личностью сказителей, 
ведущих повествование. Як. Бра- 
ун и обвиняет современных пи- 
сателей а том, что ■они лишены 
героической воли к своему миру». 

Нет, сказать — лишены — 
несправедливо. Они связаны, за- 
труднены в проявлениях этой 
воли. Подробный анализ причин 
этой связанности вывел бы меня 
далеко за пределы литературного 
обзора. Но хотелось бы в заклю- 
чение указать па следующее: 
к литературе со стороны или 
никто не имеет права предъявлять 
какие либо требования, или каж- 
дый вправе пред'являть — какие 
угодно. 

Литература может слушать, 
что говорят о ней, может не 
слушать. Но никогда она не 
должна слушаться. Искусство, 
как и часть его — литература, 
может служить и служит ору- 
дием познания жизни. Следова- 
тельно, оно может быть и могучим 
орудием воздействия на массы, 
на их психику и укладку ми- 
ровоззрения. Воздействует оно 
художественной правдой, син- 
тетической правдой высшего по- 
рядка (иррациональной). 

Оно аппелнрует не к ломке. 
Эта правда никакой другой прав- 
де в ином плане (цели) служить 
не может. Художественное про- 
изведение для автора ценность 
самодовлеющая, сама в себе (и 
подлинная, реальнейшая реаль- 
ность). Коль скоро оно начинает 
служить чему нибудь (по край- 
ней мере сознательно), помимо 
художественной правды, т. е. 
становится для художника сред- 
ством, а пе целью, оно внутрен- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



ний свой смысл уничтожает, обес- 
силивается — цель берет все. 

Вот почему творчество проле- 
тарских писателей в корне деф- 
фективно. Они похожи на того 
коммуниста в рассказе Ольги 
Форш (Розариум), который воз- 
любленной своей говорит: «Иа- 
ша, ты мне всего дороже в жизни 
после партийного билета». Для 
них творчество, художественная 
правда тоже — всего дороже в 
жизни... после партийного би- 
лета. Нет — наоборот. Этим то 
художник и отличен от политика. 

Всем сказанным я отнюдь не 
утверждаю того, что грубо и 
неточно называется беспринцип- 
ностью в искусстве — художест- 
венный пафос всегда должен 
иметь целенаправленность. 

Ну, а «попутчики»? Попутчики 
психологически связаны, ихтвор- 
ческнй мир под давлением. Я 
вовсе не имею ввиду «свободу 
слова», в банально-демократи- 
ческом смысле, — цензуру. Глу- 
боким мыслям, подлинно худо- 
жественным образом она не по- 
мешает. Попутчики дали много 
— всю новую литературу. 

Но дать большое идейно обоб- 
щенное произведение, дать боль- 
шого человека современности, 
перенесшего духовный кризис 
и нашедшего выход в новое 
миропонимание — они не могут, 
не р-вшаются. II вот — почему. 
(Я не голословен, говорю не о 
своих настроениях — базируюсь 
на ряде статей). По словам М. 
Шагинян, они заканчивают «лик- 
видационный период европей- 



ского сознания). Возврат к ста- 
рому мировоззрению немыслим. 
Каково-же — новое (будущее)? 
То, которое называет себя тако- 
вым — «научное» мировоззрение 
они принять не могут. Уже по- 
тому, что им не дается свобода 
выбора. «Научное» мировоззре- 
ние настаивает, что именно оно 
— ■ новое, победившее, владею- 
щее не только путями к истине 
(эпохиальной), но и всей полно- 
той истины, всей истиной, исклю- 
чающей другое — новое. Если бы 
это было так, то новая праьда. 
новый класс «закричал бы через 
нас», т. с. нерв современности, 
душу, ее художественная, правда 
вопреки даже воле художника, 
дала бы, не скрыла. Значит и 
не старое («буржуазное») и не 
это «новое» (^коммунистическое»). 



Третье же, 



будто, не дает- 



ся. 

II вот попутчики в нерешимо- 
сти и на большое, идейно закон- 
ченное, с новым духовным стерж- 
нем, не отваживаются. 

Надо думать это — ненадолго. 
Свое сомнение они обратят в 
утверждение. Ведь голос нашего 
времени и есть — необходимость 
третьего, нового, рожденного из 
борьбы двух мировоззрений (обо- 
их — старых). Русские писатели 
к новому миропониманию долж- 
ны итти сейчас по целине. 

На этом пути они будут не 
попутчиками, а теми, кем быть 
им надлежит в духовной жизни 
— путь указующими — вожа- 
тыми. 

Александр Туринцев 



«НОВЫЙ МИР» 

Книга вторая. Москва 1926. 



Проза во второй книге 
«Нового Мира» открывается 
началом романа Михаила При- 
швина «Юность Алпатова» (Че- 
твертое звено романа «Кощеева 
цепь»). 

Хороший писатель — Ми- 
хаил Пришвин. Младший брат 
Алексея Ремизова. Только 
Алексей Михайлович все больше 
за столом, за книгами; выйтн 



из дому — целое событие, и 
хоть не любит, а все больше 
в городах живет: Москва, Бер 
лин, Париж. Михаил Пришвин 
■ — путешественник. Всю свок 
жизнь проходил по дорогам — \ 
из деревни в деревню. И оттого 
никто у нас так не умеет рас 
сказать о деревьях, о травах 
— о зайце или птице — об утр< 
в лесу. Глаз у Михаила При- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



вина — меткий, охотничий. 
|В «Юности Алпатова» (в 
! упоминаниях Курымушки, по- 
м Михаила Алпатова) есть 
Чин художник с волшебной 
(лочкой. Волшебная палочка 
• простая, суковатая, но с 
:ю художник — « передвижник» 
1-ходил всю Россию. После 
у )следней встречи с ним Куры- 
'лпка прочел на дверях бани, 
•,е жил передвижник, надпись: 
тлел в Италию». Не нарисовал 
I всю свою жизнь художник ни 
той картины, а мы" запомнили 
о — большим, настоящим 
Удожником. Быть может и 
ихапл Пришвин не дал и не 
1ст русской литературе ни 
той большой книги, но у 
то' волшебная палочка и 
М знаем: какой настоящий 
удожник — ■ этот прекрасный 
д-скии путешественник. 
' По существу о «Юности Алпа- 
;|ва» Пришвина, так же, как 
1 об интересной повести С. Сер- 
ева-Ценскаго «Жестокость», 
»1 поговорим, когда под этими 
щами не будет надписи: «про- 
тяжение следует». 
I «Комар» же Вяч. Шишкова, 
'•ликом напечатанный, чуть 
кучвоват, как комару и 
'[едует быть. «Есть комар зло- 
>едный: тихо, смирно подле- 
1Т и молча шпокнет. Он, бес- 
ш, совершенно не умеет петь, 
вот вы, чего добраго, потом 
запоете». Немногим удается 
>аз, хотя в последние годы 
чогих тянет к нему. Но когда 
'«касаются к нему Ремизов 
ш Леонов, даже шутя («За- 
1ски Ковякина») — он радует, 
огда же писатели другой 
юти забредут сюда, легко 
гадать: случайный гость. Так 
ндрей Соболь (Первая книга 



«Нового Мира») — так и Вяч. 
Шишков. Хорошо, не спорим, 

— можно улыбнуться, можно 
сердечно пожалеть Ивана 
Ивановича — комара, — не- 
которые фразы прямо ьз сказа 

— верные (камертон хороший), 
— но, право, комар надоедливый. 

Пантелеймон Романов, вы- 
двигаемый ныне марксистской 
критикой, дал свой новый 
рассказ «Огоньки». Хоть и 
представляется случай пого- 
ворить о Романове, но мы лучше 
замолчим его, потому что на 
еей раз «Огоньки» лучше бле- 
стели бы в «Огоньке», чем в 
серьезном «Новом Мире». 

Статья о Есенине Сергея 
Городецкаго многое теряет от 
развязности тона. «Уже вылито 
столько приторного меду на 
его могилу, что трудно сейчас 
писать о нем». После такого 
вздоха уже легче самому лить. 
Поэтому Городецкий иногда 
льет, иногда, наоборот, похло- 
пывает по плечу «Сергуньку». 
Это — после смерти Есенина — 
«общесоюзная» болезнь. 

А. Лежнев — в статье о сов- 
ременной критике — бичует 
многих и со слепу часто бичем 
попадает в себя. Странно, что 
ему не больно — скверный кри- 
тик: не чувствителен. Вся статья 
о критике бездарна. (Пример 
блестящаго выпада против 
критики мы имели недавно: 
«Поэт о критике» М. Цветаевой 
в «Благонамеренном».) 

Журнал «Новый Мир» — бла- 
городен. Он беднее «Русского 
Современника», бледнее «Крас- 
ной Нови» — но честнее и ярче 
«Звезды» Некоторые страницы 
«Нового Мира» войдут в историю 
литературы: — Борис Пастер- 
нак-. С. 



Альманах «КРУГ» 
>. Изд. «Круг». Ленинград — Москвл 



1 Прежде всего — Борис Пастер- 

1К. Роман в стихах «Сепектор- 

ий». 

[Большой поэт-лирик впервые 

)пытует себя на большом мате- 

>яле. Роман в стихах, следова- 



тельно — развитие сюжета и 
неизбежные отсюда последствия: 
в область привычной лирической 
стихии вводятся повые, неожи- 
данные для Пастернака, эпиче- 
ские элементы. 



Г.ПБЛПОГРАФНЯ 



У читателя сразу два вопроса: 

1) Как справится поэт им- 
прессионист с конструктивной 
частью романа (построение сю- 
жета). 

2) Как поэт-лирик осилит, сти- 
хийно ему чуждые, эпические 
пространства поэмы. 

II вот так: О композиции вещи 



три главы. По отделышм местам 
поэмы, направленным на разви- 
тие сюжета, можно догадываться, 
что поэма не удается. 

Причин, обрекающих поэму на 
неудачу, много. Главная — край- 
няя импрессионистично сть при- 
емов. 

Импрессионизм, как поэтиче- 
ское мировосприятие, запатенто- 
ванный Пастернаком в лиричес- 
ких стихах, становится совер- 
шенно непригодным приемом для 
написания поэмы. Пмпрессио- 
виэн по природе своей летуч. 
Эпос — монументален. 

Пастернак не учел до конца 
силу сопротивления матерьпла. и 
тяжелые эпические пространства, 
ворвавшись в поэму, образовали 
бреши. 

Любопытно следить, как Па- 
стернак, очевидно, учитывая от- 
куда грозит беда, пытается зама- 
зать описания. 

«Их было много, ехавших на 

встречу. 
Опустим планы, сборы пе- 
реезд. 
О личностях не может быть 

и речи. 
Па них поставим лучше тут 
же крест». 

Еще Пастернаку не удаются 
диалоги. Вначале разговор про- 
исходит на санях и удачно пре- 
рывается ухабами: 

«Не слышу! — Это тот,»что 

за березой? 
Но я ж не кошка, чтоб 

впотьмах...» Толчок, 
Другой и третий, — и конец 

обоза 
Влетает в лес, как к рыбаку 
в сачок». 

Дальше, когда разговор про- 
исходит в комнате и ничем не 



прерывается, получается так: 
(для контраста привожу преды- 
дущие стихи). 

Леса с полями строятся в 

каре 
И дышет даль нехолостою 

грудью, 
Как дышат дула полевых 

орудий, 
II сумерки, как маски бата- 
рей. 

Как горизонт чу-дов1Пцио вы- 
нослив! 
Стоит средь поля, ВСЮД) 

видный всем. 
Стоим и мы, да валимся, ; 

после 
Спасаемся под грудой хрп 
зантем. 



Послушайте! Мне вас не 

пару слов. 
Я Ольгу полюбил. Мой дол1 

— «Так что же? 
Мы не мещане, дача общи? 

кров. 
Напрасно вы волнуетесь, Се 
режа». 

Поэма явно не удается. Эк 
чувствует и сам Пастернак: 
«Висит и так на волосьч 

поэма 
Да и забыться я не виж} 
средств...» 

Есть прием: в эпические стихе 
местами вводятся «отступления' 
лирической тональности, нечте 
вроде отдушин для поэта. Обычнс 
«отступления» бывают лучшим! 
местами. Так напр. у Пушкина I 
«Евгении Онегине» и в «Домны 
в Коломне». У Пастернака полу 
чается наоборот, ввиде «отступ 
лений» даны эпические места 
Вместо отдушины получилась за 
душина. — 

Пастернак явно задохнулся 1 
эпосе. 

Роман напоминает «говорящш 
картины». Картины прекрасны 
но разговоры за сценой — пора 
жающе нелепы. 

II с поправкой на метафору: о 
поэмы остаются ТОЛЬКО СТИХ1 
высокого поэтического мастер 
ства. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



Об Андрее Белом было извест- 
но, что он пишет роман из мо- 
сковского быта. В книге напеча- 
тан отрывок из романа «Москва». 
Начинается глава так: 
«И вот заводнили дожди. 
II спеснвпстып высвист де- 
ревьев неслышался: лист пооб- 
веялся; черные россыпи тлело- 
^сти — тлели мокрелямн; и коро- 
тели деньги, протлевая...» 

II сразу становится ясным, что 
ничего не произошло. 

Андрей Белый, несмотря на 
московский быт, остался преж- 
ним: пишет ритмической прозой. 
Но вот что для Белого неожи- 
данно и это даже не от москов- 
ского быта, а непосредственно 
ОТ Игоря Северянина. 

Напечатанный отрывок (62 
страницы) изукрашен подозри- 
тельными словообразованиями и 
уменьшительными словами. Вна- 
чале думается, что это стилиза- 
I ция под героя, но чем дальше, 
тем очевиднее, что все ути «рос- 
кошества» ни к одному из героев 
персонально не относятся и со- 
: ставляют нарочитое, настаиваю- 
'щее на себе, качество стиля. 
, Такие уменьшительные, как: 
( «гирляндочка», «золотенький», 
«дуэтиком», «изумрудиком», «ВО- 
ЛОСИКА, «кабинетиксм», «хлопо- 
чечкп» и т. д. — неиссякаемы. 
А фразы такие: 

«Пальцы дергунчики выбара- 
банпвали дурандинники...» (стр. 
, 44). «Лизашка откликнулася — 
круглолицая, с узеньким носи- 
ком, с малым открытым ротиком, 
с грУ-ашкою (вовсе не грудкою) 
(I) встала, пошла — узкотазая; 
бледная; и — небольшого ро- 
сточка...» 

«И тотчас слетела почти к не- 
му в руки, развивши по ветру 
манто, завитая блондинка (сквоз- 
ная вуалечка); губки — роско- 
шество; грудь — совершенство; 
рукой придержав в ветер рвущу- 
юся, легкосвистную юбку, про- 
хожим она показала чулочки 



фейль-морт, бледно-розовый край 
нижней юбки вспененный каска- 
дами кружев». 

Через несколько строк: 

«Самокрылою прядью с нее 
отвивалось манто; складки шел- 
ка дробились о тело; огромная 
шляпа подносом свивала огром- 
ные перья; прическа — курти- 
ночка; вся — толстотушка; на- 
полнилась комната опопонакса- 
ии: 

— Эва Ивановна: вы ли? 

Профиль — боя%ественность; 
грудь — совершенство». 

«Груди ее были — тряпочки; 
ножки ее были — палочки; толь- 
7;о животик казался бы дутым 
арбузнком...» 

О романе ничего не скажешь 
— в книге он не окончен. Чита- 
телю предоставляется право де- 
лать собственные выводы по при- 
веденным отрывкам. 

Так А. Белый, преумножась 
московским бытом, в произведе- 
нии дал Игоря Северянина. 

Кроме А. Белого и Б. Пастер- 
нака в альманахе напечатаны: 
И. Рукавишников — «Ярило», 
две песни из поэмы , написанные 
напевным стихам; Г. Чулков — 
кинжал, рассказ; С. Клычков — 
«Два брата», (отрывок) и Б. 
Пильняк — «Заволчье», повесть. 

Повесть Б. Пильняка ничем не 
разнится от прежних его рас- 
сказов. Вначале много эпигра- 
фов из географических книг и 
об'яснение слов по Далю. Затем 
лирическое отступление и ссылки 
на географические исследования 
полярных экспедиций; потом 
формулы, опять лирическое от- 
ступление и наконец — «коэфи- 
циент «абсорбации» света в мор- 
ской воде». В заключение чита- 
тель узнает, что повесть была 
написана в «Узком», 14-ая верста 
но Калужскому шоссе. 9 ннв.- 
2 мар. 1923 г. 

Д. РЕЗНИКОН 



БИБЛИОГРАФИЯ 



«ЗВЕЗДА» № I 

Литературно-общественный журнал. Госиздат. Москва. 1926. 
(270 стр.). 

своей любовью к шахматам, как 
еще не так давно любовью к 
своему сыну и компартии. Поэма 
«Шахматы- построена настолько 
«ново и своеобразно*, что грех 
не поделиться ею. Во-первых, мы 
узнаем, что шахматы напомина- 
ют жизнь (это глубокое откро- 
вение — магистраль всей поэмы, 
по термину московских конструк- 
тивистов), во-вторых, что неко- 
торые люди — пешки («изолиро 
ванных», понимай: интеллиген- 
тов или попутчиков) — и еще, 
что кони Буденного напоминают 
коней на шахматной доске. Идео- 
логическая магистраль поэмы: 

Восстанут фабрики, поля 
II в вихре бешеной погони, 
Штыком вонзившись в 

грудь короне, 
Прикончат 
Короля. 
После скверного шахматиста 
выступает М. Герасимов с еж- 
евикой» и, поводимому, с гармо- 
никой. Тема у него всегда одна 
и та иге: любовь «в общем и це- 
лом» в первомайские дни пролет- 
культуры. Жалкий сентимента- 
лизм с розами, «майскими жука- 
ми», с косичками, втиснутый в 
гарь и дым фабрик. Статичность 
поэта вместе с камаринским - • 
каждый час и на том же месте - 
порукой тому, что ждать от 
Герасимова больше нечего. 

К ста двадцати страницам с 
горечью прибавим и эти двадцать 
за исключением одной — Клюе- 
ва. Еще: 130. Из лих, все осталь- 
ное предоставив политическим 
спецам и напостовцам, выделим 
прекрасную интересную статью, 
оправдывающую выход всего 
журнала: «Из истории создания 
произведений Ал. Блока», Павла 
Медведева. Зто первая серьезная 
работа в изучении рукописей 
Блока (пока только «Двенадца- 
ти», «Скифов» и «Соловьиного 
Сада»). Рукописи разобраны с 
тщательностью, любовью и зор- 
костью, которые мы находили 
до сих пор только у наших луч- 
ших ПУШКИНИСТОВ. С. 



«Звезда» — первая книга этого 
года — очень тусклая. Попнди- 
иому, она на закате. 

Сто двадцать страниц худо- 
жественной прозы можно вовсе 
не разрезать. «От Желтой реки», 
Аросева до «Починки» Черно- 
нова, одна пустая «Земляная по- 
рода» Коробова. После Пильня- 
ка и «Пильняков» нам очень скуч- 
но читать, что «в жизни много 
годов» и «что каждый год: весен- 
няя победа — летнее торжество 

— осеннее поражение и зима». 
Кому из трех авторов принадле- 
жит та или другая страница, и 
какой «породы» или с какой 
«реки» Платон, Назар или Епи- 
фан (герои трех повестей), — 
определить трудно, да и опреде- 
лять не стоит. Все они — вполне 
благонадежные коммунисты с 
«партбилетом в себе», с одним и 
тем же запасом слов, чтоб далеко 
не ходить взятых прямо из «Из- 
вестий» и «Правды», — а если и 
есть кой-какие сомнения И ду- 
шевные неурядицы, то тоже впол- 
не благонадежные — с разреше- 
ния Г. П. У. Весь этот «худо- 
жественный» материал редакция 
«Звезды» могла бы свободно от- 
нести в конец журнала — в отдел 
«провинциальные картинки» или 
«голоса с мест» милых рабкор- 
ских недорослей. Мы же ничего 
не потеряем, если вообще отне- 
сем всю прозу за обложку жур- 
нала. 

Останется немного, но об этом 
немногом следует сказать боль- 
ше. Одиноким — среди двадцати 
страниц подобранных в рифму 
строчек — стоит стихотворение 
Н. Клюева. Бодрость и сила — 
несмотря на некоторое, неожи- 
данное, созвучие с Волошиным 

— дают ему право на существо- 
вание. С трудом удерживаюсь от 
цитат. 

А. Безыменский — слава кото- 
рого измеряется больше ловко- 
стью рук, чем пера (во время 
успел взять патент на «партбилет 
в себе») — на этот раз восполь- 
зовался «Звездой» только для 
того, чтобы поделиться с нами 



БИБЛИОГРАФИИ 



(Юзоп. ЬВ ТНОМ18МЕ 

2-ос издание, дополненное и исправленное. Рапк, 192^ 



Книга Жильсона называется 
— Введение к системе св. Фомы. 
.ДеЛ'-пштельноЖильсону удается 
предегавить философское учение 
Фомы Ливийского, как "строго 
законченную и последовательную 
систему, как настоящее «миро- 
воззрение». Мир св. Фомы — 
строго организованная иерар- 
хия: Бог, различные ангельские 
чины, человек, животные, рас- 
тения и т.д. Каждое существо 
занимает в нем строго опреде- 
ленное место; каждое обладает 
присущим ему «по чину» совер- 
шенством, бытием, познанием. 
Местом человека в этой иерархи- 
ческой лестнице и определяется 
его природа и его основные свой- 
ства: человек естьатта1га1юпа1е 
тогЫе, наивысшее из существ 
телесно-душевных, наивысшее из 
существ духовно-душевных. Те- 
лесность также, как и духовность 
его одинаково необходимые, 
конститутивные моменты. Чело- 
век не дух, владеющий телом; 
не дух заключенный в тело, 
как в темницу. Он по сущности 
своей духовно-телесное существо, 
1о1ит сотрозИит, "стоящее 
между мирами чистых духов (ан- 
гелов) и неразумных животных. 
Он обладает духом и разумом, 
но не есть ни дух, ни разум", так- 
же как обладает телом, но не 
есть тело. Пропасть, отделяет 
его от ангела, чистого духа, не- 
посредственно или посредствен- 
но созерцающего Бога; челове- 
ческий разум 1аЬи1а газа, на 
которой чувственное восприятие 
пишет свои письмена и который 
сам совершенно неспособен де- 
лать что-либо иное, как путем 
абстракции, из чувственного ма- 
териала формировать общие пред- 
ставления, как и полагется дис- 
курсивному разуму телесно-ду- 
ховного существа. Такое суще- 
ство не может иметь идеи Бога — 
и может только путем абстракции, 
основываясь на принципе при- 
чинности, дойти до необходимости 
признания первой причины всего 



существующего, вершины иерар- 
хической лестницы. Нет и не 
может поэтому быть Никакого 
иного доказательства, кроме апо- 
стериорного — гагюпе фпа, и 
должны быть оставлены априор- 
ные доказательства гаНопе ([иос1. 

Место, которое св. Фома опре- 
деляет человеку в мировой иерар- 
хии, как видим, очень невысоко, — 
но с другой стороны именно бла 
годаря абсолютной недоступно- 
сти и трансцедентности Бога, 
благодаря невозможности не- 
посредственного воздействия све- 
та божественной истины на наш 
разум, отстутствию в нем каких- 
либо врожденных идей — разул 
человеческий приобретает само- 
стоятельность, которой он не 
имеет ни у августинцев, ни у 
аверропстов. Деятельный интел- 
лект становится частью челове- 
ческого индивидуального разума. 

Жильсон оттеняет характер ак- 
тивности разума в системе св. 
Фомы, примат деятельности, дей- 
ствия в его этике. Ничего не 
дано — все должно быть добыто, 
сделано, сформировано — и по- 
знание, п паЬЦиз'ы мысли и доб- 
родетели. 

Система св. Фолил, по мнению 
проф. Жильсона, является в исто- 
рии мысли одним из наиболее зна- 
менательных событий, одним из 
поворотных пунктов развития за- 
падной мысли. В ней выразилось 
новое отношение человека к ми- 
ру и Богу; новое отношение его к 
самому себе. Бог из имманентно 
присутствующего в мире, в нем 
символически выражающегося 
творческого добра, «более блид 
кого душе, чем она сама», стал 
трансцедентным его творцом, его 
далекой, вечной первопричиной. 
Мир, бывший только образом 
божественной славы, стал проти- 
вопоставленным Богу-творцу са- 
мостоятельным бытием; новую 
самостоятельность почувствовал 
в себе и в миру стоящий человек; 
он сам, своими силами и дей- 
ствует и познает. Разум человече- 



1.Ш..1И0ГРАФНЯ 



ский поэтому получает формаль- 
ную независимость от веры; фило- 
софия отделяется и высвобождает- 
ся из под власти теологии. Пусть 
слаб человеческий разум— но то, 
что он познает, он познает сам, 
самостоятельно, зиа $роп1е, в 
силу ему Богом дарованных спо- 
собностей и свойств. Пусть не- 
совершенно чувственное восприя- 
тие и рационально-абстрактное 
познание — ато единственный 
пнд знания, присущий телесно- 
духовному существу. 

Понятно каким переворотом в 
мироощущении средневековья 
явилось учение св. Фомы: не в 
рецепции Аристотеля роль Акви- 
вата, а в том, что он дал этому 
новому самосознанию человека 
блестящее и законченное выра- 
жение. II поэтому очень глубоким 
мне кажется парадоксальное на 
первый взгляд утверждение 
проф. Жильсона, что новая фило- 
софия должна признать своим 
отцом св. Фому Аквппекого, ибо 
впервые в хрветинскон мире была 
им провозглашена автономия фи- 
лософии и автономия человече- 
ского разума. Хотя и сравнитель- 
но краткая, книга Жильсона 
является одним из самых полных 
п точных изложении томизма, 
существующих в современной ли- 
тературе. Мы не будем входить 
в критику положений автора — 



в краткой заметке это, конечно, 
невозможно. Нам кажется все- 
же, что Жнльсон быть может 
переоценивает роль св. Фомы и 
приписывает ему слишком боль- 
шую оригинальность. Огромное 
историческое значение св. Фомы, 
его неподражаемый систематиче- 
скийталант .несравненная ясность 
изложения и мысли — безспорны 
Но не следует упускать из виду, 
что все почти основные положе- 
ния его учения уже до него были 
выработаны арабской и еврей- 
ской философиями. Аверроес и 
Маймонид уже до Фомы выразили 
новое отношение человека к Богу 
и миру; задолго до Фомы были 
разработаны и все его доказатель- 
ства бытия Божия Александром 
Афродпзинским и св. Ансельмом; 
быть может преувеличивает проф. 
Жнльсон и систематическое един- 
ство учении и его независимость 
от положений <кишых святому 
Фом-в интуицией веры. Личность 
Фомы Авквинского была глубже 
его учения, и быть может лучше 
всего выразилась не в том, что 
он написал Вишт'у Т1гео1о§1ае. 
а в том, что он, не внимая моль- 
бам учеников, не закончил труда 
своей жизни. Ибо все это — та* 
сказал за несколько месяцев дс 
своей смерти св. Фома, указывая 
на груду рукописей — кип! тин 
и1 ра11еа. 



Н. Вег^зоп. ЬЕ ТЕМР5 ЕТ ЬА. Б1ШЕЕ (ХУШ + 241) 

2 ей. 1925. Рапз, Р. А1сап. 1922. 



Среди многочисленных работ, 
посвященных философами и не 
философами изложению п кри- 
тике теории относительности, не- 
большая книга Бергсона, за- 
нимает выдающееся место. Зна- 
чение ея не только в том, что 
знаменитый философ определяет 
в ней свое отношение к этой, 
революционировавшей научное 
мышление последних лет теории; 
не только в том, что по поводу 
теории относительности он часто 
дает более ясную н точную — 
может быть даже отчасти и мо- 
дифицированную — формулиров- 
ку собственных воззрений па 



природу пространства и времени 
но главным образом в том, что 
не останавливаясь на формулах 
на внешней, парадоксальной сто 
роне доктрины, он пытается по 
нять ея философское значение I 
смысл. 

Казалось бы эта задача явля 
ется первой и основной задаче! 
философа, желающего разобрать 
ся в той серии проблемм, которьи 
подняты — или вновь поставле 
ны на очередь теорией относи 
тельности; в действительности 
однако, большинство из писав 
ших по данному вопросу огра 
ничивается или поверхностно* 



|.и::лиография 



135 



КрИТИКОЙ плохо понятых поло- 
жении, нлп критикой, а часто 
и просто изложением той — 
очень наивной и сумбурной — 
философии, которую н сам тво- 
рец теории, а, главным образом, 
его последователи и ученики 
формулируют по поводу теории 
относительности, незаконным об- 
разом, смешивая ее с сей послед- 
ней; или же пытаются доказать, 
что плохо или хорошо понятая 
теория относительности согласу- 
ется или по-крайней мере не 
противоречит их собственной фи- 
лософии — будь то позитивизм 
или неокантианство. Бергсон яв- 
ляется одним из немногих пы- 
тающихся понять философский 
смысл и философское значение 
теории, хотя, конечно, и ои 
пытается применить к анализу 
теории относительности данные 
и методы его общего анализа 
научного познания и научной 
действительности . 

Мы не станем утверждать, что 
Бергсону вполне удалась его 
попытка. Нам кажется, что ко- 
ренная ошибка его заключается 
в том, что он ограничился ана- 
лизом так называемой частной 
теории относительности, не об- 
ратив внимания на то, что част- 
ная теория относительности даи- 
но уже заменена общей, что 
самый смысл ея вполне раскры- 
вается только при анализе этой 
последней. 

Неожиданным и, может быть, 
даже парадоксальным может по- 
казаться тот факт, что в данной 
работе Бергсон выступает опре- 
деленным и решительным сто- 
ронником идеи единого реального 
пространства и еоиного реально- 
го времени, общаго для всей 
мировой действительности. Быть 
может это и не является новше- 
ством в его учении — так, по 
крайней мере, заявляет он сам, 
ссылаясь на предисловие I; твор- 
ческой эволюции — во всяком 
случае, никогда до сих пор он 
с такой решительной определен- 
ностью этого не высказывал. 

По мнению Бергсона — и со- 
вершенно правильному, как нам 
кажется — теория относитель- 
ности не только ле разрушает 



этого представления о едином 
времени и едином пространстве, 
но, наоборот, предполагает его 
па каждом шагу, непонятна и 
немыслима без этого предполо- 
жения. II вообще — теория 
относительности, не только не 
имеет ничего общего .с какой- 
либо относительностью в фило- 
софском смысле, но и является 
а действительности теорией глу- 
боко абсолютистской, прямой на- 
следницей и завершением карте- 
зианского ученпя. Об абсолют- 
ном значении пространственных 
измерений, попыткой реализации 
мечты Декарта йе гедиеНопе 
рпумсае ай §еоте*пат, являю- 
щейся по мнению Бергсона, вы- 
ражением истинного смысла и 
истинной сущности научного по- 
знания. 

Блестящий анализ роли про- 
странственных представлений в 
науке мало, впрочем, прибав- 
ляющий к тому, что уже было 
дано Бергсоном в его предыду- 
щих трудах, сравнение с динами- 
ческой физикой Ньютона, поз- 
воляют ему прецизировать свою 
мысль. Действительно, для Нью- 
тона только пространственные 
измерения, сделанные с точки 
зрения абсолютно неподвижного, 
внемирового, божественного на- 
блюдателя могли претендовать 
на абсолютное значение. Все 
прочие, человеческие, земные на- 
блюдения могли дать лишь отно- 
сительные величины, могли пре- 
телдовать лишь на относительное 
значение. II можно сказать, что 
весь вековой спор об относитель- 
ном и абсолютном движении сво- 
дится в конечном анализе к 
безнадежной попытке выбрать- 
ся из тисков дилеммы: абсолют- 
ной необходимости иметь абсо- 
лютно неподвижную точку зре- 
ния, точку О системы коорди- 
нат и абсолютной же невозмож- 
ностью определить таковую. 

Уничтожая необходимость это- 
го абсолютного начала коорди- 
нат, провозглашая абсолютную 
эквивалентность всех систем ко- 
ординат, теория относительности 
делает последний шаг на длин- 
ном пути освобождения простран- 
ства — от Аристотеля до Зин- 



киьлиогрлфи: 



штейна. Уничтожением необхо- 
димости (идеальной) относить все 
измерении к точке зрения боже- 
ственного наблюдателя теория 
относительности не только не 
релятпнирует всех наших измере- 
ний и наблюдении, но, наоборот, 
всем им дает абсолютное значе- 
ние. Оставаясь 1П1вар]аптнымн 
при всех изменениях системы 
координат, они тем самым яв- 
ляются абсолютными. Теория от- 
носительности, таким образом, 
не разрушеет, а, наоборот, дово- 
дит до своего логического завер- 
шения идею абсолютного времени 
и абсолютного пространства. Ка- 
ким-же образом совместить с 
толкованием Бергсона обычные, 
с такой любовью и гордостью из- 
лагаемые физиками и философа- 
ми-релятивистами, парадоксы, 
якобы следующие из теорп отно- 
сительности, о сокращении тел, 
о замедлений течении времени 
и т. д., долженствуещие, но их 
мнению, показать неприго 
и неприменимое! ь «старого» по- 
нятия о времени, необходимость 
заменить его «новым». 

По мнению Бергсона все эти 
парадоксы кажущиеся. Все они 
основаны на смешении реального 
времени реального физика с во- 
ображаемым временем фиктивно- 
го лица. Все они основаны на 
незаконной и ненужной реа. 
зации фикции. Часть книги, где 
Бергсон анализирует и об'яс- 
няет парадоксы теории относи- 
тельности является самой бле- 
стящей и интересной частью ра- 
боты. С необычайным искусством, 
следуя своему обычному методу 
постоянной постановки иод фор- 
мулы скрывающегося за ними 
содержания, ему удалось шаг 
за шагом построить теорию част- 
ной относительности, вывести ея 
главные формулы, ни разу не 
прибегая к методам математиче- 
ской дедукции, всюду выясняя их 
реальный, физический смысл, 
всюду анализируя процесс мысли 
мыслящего и выводящего их фи- 
зика. Вот вкратце результат К 
которому он приходит: реальный, 
Ыс е1 пипс находящийся физик 
А, производящий свои измерения 
в реальном (для него) времени 



и пространстве, строит фикцию 
движущегося по отношению к 
нему, являющемуся для самого 
себя неподвижным, другого фи- 
зика А', фиктивное время и фик- 
тивное пространство, которого 
он и может по своему желанию 
(т.е. согласно формулам) «рас- 
тягивать» и «сжимать». Но стоит 
ему — или нам отожествить 
себя реально с- этим фиктивным 
лицом, как «растянутое» или 
«сжатое» время и пространство 
сожмутся или растянутся и ста- 
н\ г совершенно тожественными 
тому времени и пространству, 
которое было его. Весь смысл 
теории относительности именно 
в том и состоит, что она позво- 
ляет нам утверждать с полной 
уверенностью, что реальное про- 
странство и реальное премяреаль- 
ного физика А 1 вполне тождест- 
венно А, есть тоже самое Т; фик- 
тивный же характер Т' (припи- 
сываемого памп фиктивному А 1 ) 
в достаточной мере явствует из 
того, то его «растянутое» время 
«заполнено» теми же самыми «со- 
бытиями», что и наше, и что в 
(фиктивный) интервал между Т 
и Т 1 невозможно « поместить» ни 
одного нового факта. Все пара- 
доксы об'ясняются неприя- 
тием во внимание фиктивного 
характера Т', приписыванием 
реальности этому вспомогатель- 
ному построению мысли. 

Не место, конечно, в краткой 
заметке давать критику замеча- 
тельной книги Бергсона — мы 
указали выше на основную, по 
нашему мнению, его ошибку. 
Ключ к философскому истолко- 
ванию теории относитеыюсти ле- 
жит в общей теории относитель- 
ности, в новом учении не о вре- 
мени, а о пространстве. Бергсон 
прав .сближая теорию относитель- 
ности с картезианским пангео- 
метризмом, но столь же законо- 
мерно сближение ея с учением 
Лейбница, ибо согласно Эйн- 
штейну, Эддингтону и Вейлю, 
находящиеся в мире тела изме- 
няют структуру пространства, 
давая ему ту или иную опреде- 
ленную кривизну. Правда, с 
другой стороны, и сами тела 
являются лишь «мортинами» в 



БИБЛИОГРАФИЯ 



моллюскоооразпом» простран- 
тве. В этой двойственности и 
;ежит особенность и философ- 
кая значительность теории от- 
госительности; но разсмотрение 
того вопроса слишком далеко 
авело бы нас. 

Отметим, что Бергсон не уяс- 
нил себе в полной мере двой- 
твенной роли света в разбирае- 
мой им частной теории относи- 
ельности. Он не заметил, что бу- 
(учи мировой константой и кон- 
титуирующим природу формаль- 
ю онтологическим моментом, 
вет в то же время является 
мальпым процессом этой природы: 
юэтому нельзя, как это делает 



Бергсон, отрицать реальных, ут- 
верждаемых теорией относитель- 
ности, изменении, вызываемых 
в телах движением системы, к 
которой они принадлежат. Пусть 
эта двойственная роль света про- 
тиворечива и парадоксальна, но 
под предлогом освобождения тео- 
рии от противречий в парадок- 
сов, нельзя упускать из виду 
реализма свойственного теории 
относительности, как и всякой 
физической теории. В недоста- 
точно ясном понимании этого, в 
чрезмерном офилософствованнн 
теории — основная ошибка Берг- 
сона. 

А. Койрэ 



ПО АЗИИ 

(Факты и мысли) 



СепЦпх деп1шт. 



,Г. С а 8 I а § п ё. Ьеы Вахта- 
с1ш, Рапз, Еегоих, 1925. — 
;леи1. Со1. Р. Т. Е I Ь е г I о п. 
'п Ше пеаг! оГ Ама, Ьопйоп, 
лп51аЫе & Сг. БЫ, 1925. — 
\ 5 т 1 5. А1ь УУШзспаПзрютег 
|п Ки5815сп-Л51еп, ВегИп, 51л1ке, 
|924. — ЕПа К. С Ь г 1 8 I 1 е. 
Гпгои§Ь Кпгуа 1о СоЫеп Ьатаг- 
>апй, Ьопаоп, 8ее1еу, 1925. — 
? . С о е I е 1. Каг-Спа1; Ра1тк 
(агаре1а; ЬиПхко^с; У>'аг52а\уа, 
922, 1923, 1924. 



Пути и перепутья Азии, сли- 
юющиеся и скрещивающиеся с 
1утями России, должны быть 
смерены в наших верстах; осо- 
|наны в русской евразийской 
«ере и устремлении. .Мерно идут 
1ЯГКИМИ ступнями степенные 
'акгрийские верблюды, мохна- 
ые, двугорбые, важные, заду- 
*авшиеся. По извивающемуся 
I теряющемуся в пыли горизонта 
тепному тракту несется иочто- 
<ая тройка. Убегают в даль 
>ельсы-скрепы, от густо насе- 
янных русских промышленных 
'властей на азиатский простор. 
1ахлопали лопасти парохода 
ам, где нырял среди волн челн 



туземца. Медленно, потом ско- 
рее, все более быстрым темпом 
(перелеты: .Москва-Пекин, через 
пустыню Гоби; Ташкент-Кабул 
через хребет Гиндукуш, «Индуса 
убивающий») устанавливается 
русско-азиатский обмен, оборот. 
В свой круговорот, вместе с людь- 
ми товарами, он втягивает идеи, 
вводит новые понятия, создает 
потребности, возбуждает любо- 
знательность. 

Мир стал похож на голову 
всклокоченного негра, говари- 
вал Саади, персидский поэт, 
побывавший в плену у кресто- 
носцев. Взволнованная войной 
и революцией азиатская стихия 
опять расколыхалась; мы нахо- 
димся лицом к лицу с массами, 
утерявшими равновесие, и в на- 
правлении их скольжения. Если 
суждено быть обвалу, то следует, 
чтобы он не стал препятствием 
на наших азиатских путях. Бу- 
дем чутки и зорки. Версты на 
дальних путях не должны быть 
занесены обвалом. 

Это вовсе не перепев преслову- 
того — народы Европы, берегите 
свои священные блага. Не жест 
недоверия, но протянутая рука. 
Мы не противупоставляем себя 
Азии; мы сознаем себя в ней 
самой во многом; мы хотим 
соразмерить наши чаяния с ее 



Г,!!Г,.11ЮГРЛФК)1 



надеждами; >пт искренне желаем, 
наконец, чтобы разумный инте- 
рес к Азии у русских перестал 
быть достоянием небольшого 
круга посвящающих себя ее изу- 
чения лиц. Чтобы он оживился, 
стал полнокровным, насущно не- 
обходимым: чтобы более широко 
и глубоко захватил нашу обще- 
ственность, до сих по]» слишком 
мало уделявшую ему внимания. 
Чувствуется, что нашей обще- 
ственности много нужно на- 
ать к Азии, где столько 
благодарной ночвы для доброй 

Поли II ЖИВОГО ума. 

Гупое монгольское и, наве- 
вающее тоску; чувство страха, 
ощущаемое от азиатского ис- 
..п. майского, 
т. е. средиземноморского); про- 
тивупоставленне четкой остроты 

ра азиатской ра< 
чатости. На эти, случа! но вспом- 
нившиеся из эмигрантских чте- 
п . черты интеллигентской 
нашей обращенности к западу, 
щейся нам кем-то навязан- 
ной, механической, п< к\ сствен- 
ной, мы отвечаем. Пусть тупое 
н монгольское ы: оно паше род- 
ное, с нами от колыбели до мо- 
гн.ть. (вырыта заступом...): оно 
придает своеобразную полноту 
нашим гласным; МЫ рады были 
звуковом строе турецкого 
Страх от азиатского ис- 
кусства? Нас путают мраморные 
статуи в католических храмах, 
а темные лики икон, фрески в 
мерцании лампад близки нашему 
душевному строю. Они от Азии, 
как н образы: Гумаюн, птица 
вещая; Феникс; Сивка-бурка, 
крылатый конь, восходящий н 
юй символике. — Фер- 
нейскнй философ, четкий, но и 
все раз'едающий! Страстное 
искание божественной истины у 
пантеистов персидских суфиев 
более созвучно нам. Наш Иоа- 
саф тот же Бодисатва. 

Словом: в более тесном сопри- 
косновении с Азией, в общении 
с нею, мы приникаем к источни- 
кам питавшим и нашу историю. 
Мы не можем безнаказанно за- 
бывать, что наша обращенность 
к Азии есть определяющий 
факт развития наших судеб. Мы 



должны ясно сознавать откуда 
ведут счет наши версты. Пути 
нашего культурного развития 
не могут быть вне Азии разве- 
даны с достаточной точностью. 
Позже всех других, ею вспоен- 
ных народов, выделившись из 
ее лона, мы связаны с родитель- 
ницей народов Азией органи- 
чески. 

Мы ищем азиатскую действ»-' 
телыюсть. И мы хотим утвер- 
дить к нем! свой подход: не Азия 
с оттенком снисходительности, 
а Азия подпочва всей прошлой и 
арена завтрашней истории. 
Сказанным определяется отно- 
шение паше к предмету, которым 
мы хотим заняться в данной 
статье, рассматривая сочинения 
перечисленные в подзаголовке. 



Мы намеренно не касаемся 
здесь работ, появившихся на 
восточные темы в России. Во- 
стоковедение там не переставало 
работать. Отражаются эти темы 
и в литературе. Это движение 
было уже охарактеризовано 
(см. «Современные Записки» зн 
подписью В. Ф. М./.Мы сгруп- 
пировали несколько не русских 
сочинений, разнящихся, как по 
языку, так и по личностям авто- 
ров, но об'единенных трактую- 
щейся в них темой — русские 
азиатские области во время ре- 
волюции и гражданской войны. 
Небольшая книжка Ж. Настанье 
обнимает наиболее длинный пе- 
риод времени, от октября 1917 г 
по октябрь 1924 г. и представ- 
ляет собой тщательную сводку 
газетного советского материал: 
о движении басмачей. Автор 
прекрасно владеющий русски! 
языком, долго живший на азиат 
ских окраинах России и опу 
бликовавший ряд работ по этно 
графин и археологии, дополняв- 
газетные сведения своими лич 
нымн воспоминаниями. К полу 
чившемуся таким образом об'ек 
тивному справочнику прилояда 
список главных басмачески: 
вождей и тщательно выполнен 
ная карта Средней Азии, облег 
чающая понимание текста, но 
смысле адмпинстратнвио-поли 



БИБЛИОГРАФИЯ 



шческого деления областей 
уже успевшая устареть. Книга 
лсмпса является результатом 
двух служебных поездок этого 
высшего чиновника Министер- 
ства Иностранных Дел. пред- 
принятых в 1922 (Дальний 
Е1осток) и 192 Л (Ср. Азия) годах 
с определенной целью выясне- 
ния перспектив экономической 
деятельности Германии в рус- 
ской Азии и смешных областях. 
Кинга богата фактическим ма- 
териалом, главным образом, по 
экономическому состоянию об- 
следованных районов, а также 
содержит попутные указания об- 
ще - политического характера , 
которые не лишены интереса. В 
отношении Дальнего Востока — 
это последние месяцы дальне- 
восточной « демократический » 
республики; момент ухода япон- 
цев; Монголия уже свободная 
от Унгерна, но в ней еще не 
провозглашена республика. На- 
конец, это медовые месяцы Ра- 
| паяло. В Средней Азии — раз- 
гар басмачества. — Английский 
Ген. Консул в Кашгаре Е1пег1оп 
знакомит нас с своей четырех- 
аешей работой (1918-1922) в Ки- 
танском Туркестане и его сви- 
детельство для нас тем более 
важно, что помогает уяснить 
некоторые стороны английской 
политики на непосредственных 
подступах к Индии, так как 
она понималась и осуществлялась 
полковником индийской армии. 
Как известно, многие английские 
консульские посты, имеющие 
стратегическое значение на Сре- 
днем Востоке, замещаются воен- 
ными, подчиненными индийской 
короне, а не Рогами ОШсе'у. На- 
ряду с зтим политическим матери- 
алом, мы находим у Егпегьоп'а 
очень много данных по краеве- 
дению. Насколько труд Асмиса 
обладает всеми типично-немец- 
кими чертами добросовестной 
подробности, настолько и эссер- 
тоновская книга отражает пре- 
жде всего спортивный характер 
англичанина, который не упу- 
скает никогда случая отметить 
побитый им рекорд высоты и 
трудности взятогс перевала, с 
особой тщательностью описы- 



вает все, что касается охоты или 
верховой езды, но становится 
поразительно малословным, ко- 
гда мы хотели бы узнать подроб- 
ности политической его работы. 
Она касается того времени, ко- 
гда английские сипаи, совместно 
с туркменами, занимают фронт 
у Чарджуя, когда Афганистан 
освобождается (1919) от англий- 
ской опеки, а на севере геи. 
Дутов отступает в пределы Ки- 
тая. — Вышедшая в свет, почти 
одновременно с работой Эссер- 
тона, книга Мисс Элла Крайсти 
относится к периоду до войны 
и, представляя собой в сущности 
довольно поверхностный путе- 
вой журнал перкой англичанки, 
побывавшей в Хиве и Бухаре, 
дает нам обильный фотографи- 
ческий материал, которого так 
не достает у Эссертопа, и добро- 
совестное описание памятников 
искусства Ср. Азии. Совершен- 
но особое место среди рассма- 
триваемых книг занимают сочи- 
нения молодого польского пи- 
сатели Ф. Гетля (Ксгс1упап(1 Сое- 
1е1). Австрийский поляк, задер- 
жанный в Варшаве после об 'яв- 
ления войны, он попадает в 
Туркестан в качестве граждан- 
ского пленного и ему удается 
вернуться оттуда на родину не 
без приключений через Персию 
и Индию только в 1920 году. 
В целом ряде повестей и рас- 
сказов он, в очень живой и 
увлекательной форме, впадая мо- 
жет быть иногда слегка в стиль 
революционного лубка, вводит 
нас в переживания своих героев, 
относящиеся по времени к собы- 
тиям, которые лишь сухо заре- 
гистрированы у К'астанье, Ас- 
миса и Эссертопа. Вашему во- 
ображению удается, таким обра- 
зом, заполнить живыми фг.гу- 
рамп обстаьовку, обрисованную 
у других авторов, переживать 
волнение за людей, попавших в 
условия, граничащие подчас с 
фантастикой. Нам кажется, что 
Гетэль заслуживает более под- 
робного ознакомления с ним рус- 
ской читающей публики. Его 
повесть «Каг-СпаЬ> выходит во 
французском переводе. Рассказ 
<1лк17козс» был напечатан в Мез- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



за§ег Ро1оп;<Ь (газета издающая- 
ся в Варшаве на французском 
языке). Мы п мем авакоиимся 
с житейской философией горь- 
кого скептика, находящего уте- 
шение в самоотверженно и друж- 
бе. Фабула: бегство через Пер- 
сию из Туркестана. 



Работой Кастанье удойнее все- 
го начать наше странствие по 
Азии периода революции, так 
как она дает нам хронологиче- 
ский скелет событий, которые 
мы встречаем и у других разби- 
раемых нами авторов; схемати- 
ческий чертеж для нанесения 
дальнейших, даваемых другими, 
подробностей. Кастанье посвя- 
щает первый отдел «Этапам 
Тюркского национализма в Сред- 
ней Азии» и относит его заро- 
ждение к концу XIV I;. когда 
«Тимур Лент решил заменить 
персидский язык административ- 
ных актов языком джагатайским, 
восточно турецким. Этот тюрк- 
ский национализм не перестает 
обнаруживаться в различных ви- 
дах вплоть до того, как русское 
вторжение прекращает его раз- 
витие» (с. о). Но и после завое- 
вания Средней Азии русским 
властям пришлось убедиться, что 
настроения мусульманского на- 
селения подчиняются споим им- 
пульсам, которые, очевидно, не 
были достаточно учитываемы, 
как показало Андижанское вос- 
стание 17 мая 1898 Г., поднятое 
Мадали Ишаком. Полуграмот- 
ный Ишан и его сподвижники 



ствовании его нравственному па- 
дению и религиозному безуча- 
стию. «Тело благоденствует, но 
душа погибает. II тогда голос 
с неба мне повелел действовать, 
дабы избавить мусульманина от 
этого предательского благопо- 
лучия, которое является концом 
царства Мохаммеда и его За- 
кона», приводит Кастанье цитату 
из Салькова (Восстание в Анди- 
жане 1898). Он отмечает затем, 
что вплоть до войны, спокойст- 
вие в крае больше не наруша- 
лось, но с прибытием гуда плен- 



ных немцев и австрийцев антн- 

Г усекая пропаганда усилилась. 
1од ее влиянием, а также вслед 
ствие мобилизации туземцев для 
отбывания трудовой повинности 
на западном фронте, вспыхнуло 
восстание в Джизаке 14 июля 
1916 г. Восстание в Джизаке и 
в части Самаркандской области 
едва не нов. текло за собой общего 
восстания во всем Туркестане. 
«Не будь жестокой репрессии 
карательного отряда ген. Ивано- 
ва, Фергана провозгласила бы 
священную войну. Влияние ее 
отразилось бы па Кухаре; на- 
ходясь в то время там, я видел 
беженцев из Области Самаркан- 
да. Цент ром движения были Джн 
зак и Заамип. Разрушение было 
большое, восстание ужасающее. 
От Самарканда до Урсатьевки... 
все станции были более или 
менее повреждены... Служащие 
на линии и на станциях, не имев- 
шие времени бежать, были пере- 
биты... Преследуемые казаками. 
повстанцы скрылись в Фергану 
по хребту гор, окружающих бас- 
сейн Зерафшана. Некоторые пе- 
решли в Бухару». Во всяком 
случае порядок не был еще вос- 
становлен вполне, когда револю- 
ция 1917 года принесла с собой 
эмансипацию национальностей, 
особенно с момента водворении 
большевистской власти, про- 
возгласившей право самоопре- 
деления вплоть до отделения. 
Вводная часть работы Каста- 
нье устанавливает следователь- 
но определенные предпосылки 
для басмачества, еще до револю- 
ции имевшего, якобы, некото- 
рые корни в настроениях му- 
сульманского населения, обо- 
стрившихся вследствие неосто- 
рожных мер властей во время 
войны. Отдавая себе отчет по 
личному опыту в Персии в воз- 
можности использования до 
верчивостн мусульманской сре- 
ды для панисламской пропаган- 
ды, умело организованной гер- 
манцами во время войны, мы 
менее склонны считать обосно- 
ванным термин «тюркский на- 
ционализм», употребляемый ав- 
тором в применении к туранским 
элементам нашей средней Авин 



БИБЛИОГРАФИЯ 



241 



1антуранская идея вряд ли то- 
да имела действенную силу 
ю ту сторону Каспия и если 
<ы в настоящее время находим 
•е отзвуки в Венгрии и Турции, 
о они нам представляются ско- 
)ее явлениями интеллигентской 
,-ружковщины и некоторой ли- 
ературной моды. Мы будем 
ьметь впрочем случай отметить 
шже некоторые черточки встре- 
чающиеся у Эссертона и Асмиса. 
Во второй части Кастанье пе- 
)еходит непосредственно к свое- 
му предмету, начиная с рас- 
смотрения антисоветских орга- 
шзаций в Туркестане. Уже в 
декабре 1917 г. полковник Зай- 
1ев, с казачьими частями, ухо- 
твшими из Хивы и Персии, 
зиступает против большевист- 
ской власти в Чарджуе и обра- 
зует временное правительство 
штономного Туркестана. Бас- 
чачи присоединяются к контр- 
оеволюционерам н бывший до 
:их пор сравнительно спокой- 
ным край становится ареной 
гражданской войны. Басмаче- 
ские шайки «были в начале сбо- 
рищем преступников, которых 
Временное Правительство вер- 
нуло обществу, широко открыв 
порьмы». Автор различает одна- 
ко н антисоветском движении 
собственно - белогвардейское и 
гуаемное, в котором руководя- 
щую роль играют басмачесше 
главари, а также офицеры из 
туземцев. Оба эти течения «гар- 
монируют одно с другим, но 
не смешиваются». Так в Чард- 
жуе образуются два Правитель- 
ства, русское и туземное. Казаки 
(семиреченские?), спешащие до- 
мой, передают вскоре власть 
последнему и уходят на Самар- 
канд, где их разбивает и разо- 
ружает большевистская колонна 
Колузаева, укрепляющая совет- 
ский режим в Самарканде. Одно- 
ьременно с указываемыми собы- 
тиями, в Коканде открывается 
IV областной Мусульманский 
С'езд, приведший к образова- 
нию Временного Автономного 
Правительства Коканда и Тур- 
кестана (10 дек. 1917 г.), состо- 
явшего почти исключительно из 
1редставителей мусульманской 



интеллигенции. Угрожаемое 

большевиками, которые к тому 
времени овладели положением 
в Ташкенте, Правительство это*) 
вступило в переговоры с басма- 
чами, взывая к их национально- 
му чувству. Одним из первых 
отозвался Иргаш, вождь круп- 
ной шайки, назначенный кур- 
баши (военное звание времен 
независимых ханов) — Коканда. 
О нем говорится и у Эссертона. 
За ним последовали Хамдан, 
Ислам Кул, Мадамнн Бек, Хол 
Худжа и т. д. с их привержен- 
цами, ряды которых быстро по- 
полнялись туземным крестьян- 
ством. К национальному момен- 
ту присоединяется экономичес- 
кий. В самом деле, и Кастанье 
может быть следовало бы боль- 
ше подчеркнуть этот факт, что 
население, угрожаемое голодом, 
вследствие прекращения подво- 
за хлеба, перейдя к посеву 
хлебных злаков в ущерб хлопко- 
водству, вызвало образование 
избыточного безработного сель- 
ского населения (т. к. хлебо- 
пашество требует гораздо мень- 
ше рабочих рук чем хлопковод- 
ство). Отсюда же становится яс- 
ным, что для изжития басма- 
чества необходимо было прежде 
всего восстановление нормаль- 
ного хозяйства края. Мы только 
вскользь указываем тут на эту 
тему, играющую существенную 
роль в экономике средней Азии, 
и о которой мною говорит Ас- 
мис. По Эссертопу англичане 
очень боялись, что хлопок по- 
падет немцам. Итак, басмачи 
превращаются в носителей из- 
вестного идеала и паииональ- 



*) Правительство это было 
очень кратковременно. Коканд 
был залит кровью и сожжен 
большевиками (30 янв.-б февр. 
1918). Как указывает Кастанье, 
программа кокандских автоно- 
мистов, опубликованная в Но- 
вом Востоке (№ 1, 1923 г.) отли- 
чается от принципов изложен- 
ных одним из автономистов, М. 
Чокаевым. Вот зта программа: 
1) Восстановление кокандского 
ханства, 2) об'единенне всех 
мусульман для борьбы с хри- 



БИБЛИОГРАФИЯ 



ных героев, даже в «Муджахн- 
дов!>, т. е. сподвижников Свя- 
щенной воины (.Джихад») про- 
тив большевизма. В то же время 
растет озлобление и против всех 
не-туземпев вообще. К движе- 
нию присоединяются даже не- 
которые сотрудники советской 
власти: в 1921 г. председатель 
Туркестанского Исполкома 
Джанзаков; влиятельный член 
народного суда .Мулла-Садр-эд- 
Днн Хан. Сотрудничество боль- 
шевиков с армянской органи- 
зацией Дашнакцутюн в подавле- 
нии басмачества усилило не- 
довольство мусульманского на- 
селения. Басмачество разви- 
вается и организуется. Отдель- 
ные главари занимают и 
ленные районы. Спи не препят- 
ствуют оросительным работам 
(это подтверждает п АсмнсК на- 
значают должностных лиц; со- 
ветская власть признается толь- 
ко в городах вдоль ж. д. линий. 
В августе месяце 1918 г. в 
Ташкент" прибывает специальная 
английская миссия в составе 
полк. Бэйли, капитана Бланера 
и генвр. коне, в Кашгаре Сэра 
Джорджа Макартни.*) Кастанье 
воспроизводит данные совпеча- 

стпанами участителями, 3) ор- 
ганизация "Среднеазиатского Ха- 
лифата, обнимающего Персию, 
Афганистан. Белуджистан, Бу- 
хару, Хорезм и Туркестан. Идея 
Халифата в применении ■ Пер- 
сии не ИОНИЯ действительно не 
поразить всех, кто хоть сколько 
нибудь знаком с миром Ислама, 
каин вообще все зто об 'единение 
по вероисповедному принципу 
разнородных политических ор- 
ганизмов, не представляется до- 
статочно серьезной идеей. — 
Кастанье весьма правильно от- 
мечает влияние, оказанное Ко- 
капдом на идеологию басмаче- 
ства, придав ей национальный 
смысл. Менее понятно его утвер- 
ждение, что факт образования 
этого правительства показал воз- 
можность его независимого су- 
ществования. 

*) Который, мы узнаем ниже, 
был замещен в Кашгаре Эссер- 
тоном. 



ти, относящиеся к 1922-23 г. г.. 
согласно которым эта миссия 
заключила соглашение с рус- 
ской антисоветской организа- 
цией в Ташкенте, возглавляв- 
шейся ген. Джунковским. Анг- 
личане обязывались помочь ору- 
жьем, деньгами и, в случае 
надобности, людьми. По свер- 
жении советской власти Турке- 
стан, автономная республика, 
подчинится исключительному 
влиянию Англии. Одновременно 
было заключено соглашение и с 
видными басмачами (Пргаш, Пш- 
мет и др.). поступившими на 
службу к названной организа- 
ции. Полковник Зайцев посыла- 
ется в Фергану в качестве на- 
чальника штаба организующей- 
ся белой армии. Он устанавли- 
вает связь с Эссертоном в Каш- 
гаре (у которого мы, однако, не 
находим упоминания его имени). 
Тогда нее' (септ. 1918 г.) прибыв- 
ший от Дутова есаул Юдин за- 
ключает с басмачами договор об 
образовании Восточной Феде- 
рации, имеющей состоять из 
оренбургского казачества и му- 
сульманского населения Фер- 
ганы и Сыр-Дарышской области. 
Договор этот был послан Эмиру 
Бухарскому, присоединившему- 
ся к нему при условии, что он 
будет гарантирован от вторже- 
ния красной армии. Говоря про 
Ташкентскую миссию англичан, 
следует упомянуть, что еще ле- 
том, 25 июня 1918 г., девять 
большевистских комиссаров бы- 
ло расстреляно в Асхабаде. где 
образовалось временное демо- 
кратическое правительство, опи- 
равшееся на туркмен Текке. 
Представители этого прави- 
тельства заключили 19 августа 
1918 г. договор с английским 



генералом Маллпсоном 



.Меш- 



хеде, в силу которого англо- 
индийские части приняли уча- 
стие в борьбе. Всеми вооружен- 
ными силами командовал Турк- 
менский вождь Ураз Сердар. 
Большевики были отброшены 
почти к самому Чарджую, но 
весной 1919 г. вся Закаспийская 
ж. д. была вновь занята совет- 
скими войсками, дошедшими ас 
Джебеля у Красноводска. В это» 



БИБЛИОГРАФИИ 



пункте под опекой англичан вла- 
ствовал некто Кун, возбудивший 
против себя местное население 
Туркменов помудои. По взятии 
большевиками Красноводска в 
августе 1919 г. Хан Иомудский, 
полковник русской службы, с 
некоторыми приверженцами, 
ушел в Персию. — Что касается 
Ташкентской антисоветской ор- 
ганизации, активно готовившей 
к октябрю 1918 г. восстание и 
вступившей в связь с Дутовым 
(посылка поруч. Папенгута в 
Оренбург), Чеке удалось ее от- 
крыть. Кастаиье указывает, что 
ему, равно как английскому май- 
ору Бэйли н францусскому аген- 
ту связи Капдевилю, пришлось 
скрыться из Ташкента. Обвини- 
тельный акт по делу организа- 
ции называет, наряду с именами 
русских офицеров Корнилова*), 
Назарова и Арсеньева, туземцев 
— Мульда Доулет Ахматова, 
Абдул Кахар Пш Мухаммедова. 
Все они были в связи, как с 
басмачами, так и с англичанами. 
Несмотря на обнаружение заго- 
вора, в ночь с 17 на 18 январи 
11*19 г., в Ташкенте вспыхнуло 
известное восстание под началь- 
ством военного комиссара Оси- 
пова, при участии, вернее, ка- 
жется, молчаливом согласии, 
некоторых других комиссаров. 
После трехдневных уличных бо- 
ев Осипов вынужден был отсту- 
пить из города. Как подчерки- 
вает Кастапье, восстание это, 
хотя и неудавшееся, показало 
возможность сотрудничества ме- 
жду русскими контр-револю- 
ционерами и мусульманским эле- 
ментом красной армии. Фергана 
становится центром сопротивле- 
ния советской власти и борьба с 
басмачами там продолжается в 
течение 1918 и 1919 г. г.. Ж. д. 
линия Наманган-Андижан была 
совершенно разрушена. Хлоп- 
ководство немыслимо. 

Весьма занятны подробности, 
приводимые Кастаиье, о судьбах 

*) Полк. Корнилов, брат герои 
белого движения, упоминается в 
книге Крайсти. Он состоял тогда 
представителем русского пра- 
вительства при Хане Хивинском. 



постов на Памире, играющем, 
между прочим, роль и в одном 
из рассказов Гетлн. Октябрьская 
революция докатилась туда, 
только к лету 1918 г. Начальник 
поста полковник Феннн, оказав- 
шийся в буквальном смысле сло- 
ва п безвыходном положении, 
ушел с женою, ребенком и неко- 
торыми своими единомышлен- 
никами в Индию, совершив по- 
ход в небывало трудных уело 
виях п вписав этим свое имя в 
историю русского исследования 
Азии. Было бы весьма желатель- 
но чтобы, результаты его наблю- 
дений не пропали бесследно. 
Вопреки приводимому Настанье 
мнению Нового Во'-тока, со- 
гласно которому Фении участво- 
вал якобы в войне англичан с 
афганцами в 1919 г., а также и 
сведению об отправке :»того ма- 
ленького отряда и распоряжение 
Колчака, мы имеем возможность 
сообщить, что полк. Фении, по- 
сте пребывания в концентраци- 
онном лагере потерявший свою 
жену, не вынесшую послед- 
ствии убийственного по тягости 
похода, находится в Индии на 
службе у одного коммерческо- 
го предприятия. 

Большевики назначили на- 
чальниками постов на Памире 
д-ра Бнчих, австрийского воен- 
нопленного, Воловика и Холма- 
коиа, б. делопроизводителя \ 
Фепина. В апреле 1919 г. басма- 
чи овладевают красноармейски 
ми постами Ранг Куль, Памир 
и Кизиль Рабат в восточн. Па- 
мире и перебивают всех чинов 
гарнизона кроме названных ав- 
стрийцев, которые позже, в сен- 
тябре 1919 г., пытаются бежать, 
но задержанные чехами, были 
отправлены в Пркыштам (на ки- 
тайской границе) для суда над 
ними. Белые назначают своим 
командиром постов на Памире 
полк. Тимофеева. Это назначение 
было одним из актов правитель- 
ства генерала Монстрова (как 
ошибочно называет его Кастанье) 
в союзе с Мадамнн Беком образо- 
вавшегося в Ферганской обла- 
сти, в Джеляль Абаде, при под- 
держке русских колонистов это- 
го района. Не пользуясь, однако, 



БИБЛИОГРАФИЯ 



симпатиями населения, прави- 
тельство это, разделяя судьбу 
многих подобных ему эфемерных 
образовании, было ликвидиро- 
вано большевиками в марте 
1920 г. Тогда один из басмачей, 
вчерашних союзников белых, 
. Ьканн Бек, решает захватить 
власть и окружает отряд Юнга, 
вынужденный сдаться. Все его 
члены были перебиты. Узнав о 
судьбе товарищей по оружию- 
полковники Тимофеев, Мосто- 
венко, кап. Зайцев, поруч. Ва- 
сильев, с семьями бегут с Пами- 
ра в Индию, где встречают ра- 
душный прием у Правителя об- 
ласти Читраль, "отправившего их 
во внутрь страны, куда вскоре 
к ним присоединяются русские 
и туземные офицеры, спасшиеся 
после поражения белых в Ашха- 
баде (Мельников, Грачев, Ени- 
кеев,Струсковсний, Степурский), 
После ухода белых с Памира. 
упомянутые выше австрийцы Ви- 
чих и Воловик, отбыв кратко- 
временные аресты в Пркиштаме, 
сначала бегут в Афганистан, ВО 
затем возвращаются, по при- 
глашению красных на Памир. В 
конце ноября 1920 г. советская 
власть направила туда неболь- 
шой вспомогательный отряд, по- 
сте чего стало возможным за- 
няться советизацией Памира. 
Она выразилась в прибытии не- 
коего Шо-Тимора, туземца, б. 
переводчика в Ташкенте, в зва- 
нии комиссара, проявившего 
большое рвение. В феврале 1922 
на С'езде Таджикских ревко- 
мов Памира, Шо-Тнмор был на- 
значен председателем ПИКА, со- 
стоявшего из 5 таджиков. .Ме- 
сяцем позже был. не без боль- 
шого труда, сорганизован на 
с'езде ревкомов вост. Памира 
ЦИК для кпргисского населе- 
ния, большей частью кочевого. 
Читая эти сухие строки, пе- 
стрящие непривычными имена- 
ми, нельзя не задуматься над 
глубоким смыслом" российской 
революции, отзвуки которой до- 
катились до малоисследован- 
ных областей Азии и внесли 
туда понятия, о преломлении 
которых в туземной среде мы 
можем лишь догадываться. Факт 



революции 1917 года, расходя- 
щейся все более удаленными от 
центра ея кругами, имеет глу- 
бокое значение, сильно ощущае- 
мое даже при поверхностном, 
книжном ознакомлении с неко- 
торыми его последствиями. 

Прежде чем перейти к самому 
яркому эпизоду антисоветской 
борьбы в Ср. Азии, т. е. к вы- 
ступлению Энвер Паши, следует 
указать в двух словах, что еще 
в 1918 г. большевики пытались 
овладеть Пухарой, но руково- 
дитель их, отрезвленный вос- 
станием бухарцев, начавших роз- 
ню русского населения, небезнс- 
вестный Колесов, заключил 24 
марта 1918 года мир в Кызыл 
Тепе. Бухара подпала под боль- 
шевистскую власть только в сен- 
тябре 1920 г., в чем сыграли роль 
младобухарцы при поддержке 
красной армии. Эмир Абдуль 
Сеид Мир Алим Хан вынужден 
был бежать. Он оставался сна- 
чала в труднодоступных горных 
округах Вост. Бухары, по 10 
марта 1921 г. ему пришлось 
перейти афганскую границу. Упо- 
минание о Бухаре необходимо 
дли указания, что если в Фер- 
гане басмачество стало замирать, 
то а Бухаре оно вспыхивает с 
новой силой по понятным побу- 
ждениям. В ноябре 1921 г. бу- 
харское правительство совет- 
ской ориентации сбрасывает 
маску и переходит на сторону 
восстания. В этот тяжелый для 
пен момент советская власть об 
ращается к Энверу. Мы не можеа 
останавливаться здесь на мотп 
вах внутренней турецкой поли 
тики, благодаря которым герок 
революции боевому генералу Эн 
веру не было места в возрожда 
ющейся Турции. Он в Москве 
где большевики за ним ухажи 
вают, считая его удобным ору 
днем для своей мусульмански 
политики. Если бы работа Ка 
станье была лишена всех харак 
теризующих ее достоинств, Т] 
один факт опубликования в не( 
такого первостепенного фото 
графического документа,*) ка( 

*) Сообщенного М. Чокаевым 
получившим его от вдовы Энвер 
в Берлине. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



Энвср в турецко-болыневнцком 
окружении, был бы достаточен 
для придания ей неоспоримой 
ценности. Как бы то ни было 
Энвер, обласканный советской 
дипломатией, 8 ноября 1921 г. 
прибывает в Бухару для уста- 
новления контакта с советским 
бухарским правительством, 11-го 
рано утром отправляется на «охо- 
ту) а вскоре после этого разно- 
сится известие об его переходе 
К басмачам, где его встречает 
с почетным конвоем некий Ха- 
сан, бывший полковник турец- 
кой армии. Эмир Бухарский, с 
которым Энвер устанавливает 
связь, назначает его начальни- 
ком всех бухарских басмачей. 
Эмиссары Энвера в Хиве. Са- 
марканде, Фергане распростра- 
няют его воззвание о необходи- 
мости об единения всех мусуль- 
ман Ср. Азии в борьбе за обра- 
зование большого мусульман- 
ского государства. 19 мая 1922 
Энвер обращается к Москве с 
ультиматумом через посредство 
Нариманова, председателя Сов- 
| кома Азербейджана. Он возвра- 
щает данный ему Москвою ман- 
дат, требует эвакуации в 15- 
дневный срок территории Хивы, 
Бухары и Туркестана красной 
армией, заявляет о непоколеби- 
мой воле населения этих обла- 
стей жить свободным и незави- 
симым. Независимость эта дол- 
ита быть признана Советской 
Россией. Вместе с тем Энвер 
говорит о чувствах глубокой 
симпатии этого населения к рус- 
скому народу и об его желании 
воздержаться от враждебных ак- 
тов для освобождения от режи- 
ма насилия, принесенного извне 
демагогическими и коммунисти- 
ческими элементами. В случае 
непринятия условий Энвер ос- 
тавлял за собой свободу дей- 
ствий. Печать Энвера гласила: 
главнокомандующий всеми си- 
лами Ислама", зять Халифа и 
представитель Пророка. Его 
штаб состоял из его бывших 
сотрудников по Константино- 
польскому Сераскериату. Пер- 
вое время счастье ему улыбалось. 
Восстание с новой силой охва- 
тывает всю страну. В Хиве во 



главе басмачей становится Джу- 
нейд Хан. бывший диктатор при 
ханском режиме. Но массе му- 
сульманского населения Буха- 
ры имя Энвера ничего не гово- 
рило. Басмачи его приняли до- 
вольно недоверчиво. Он остался 
один со своей паннсламокой иде- 
ологией большого размаха. Бу- 
харское население, купцы, кре- 
стьяне, рабочие и интеллиген- 
ция, не шли в своих мыслях 
дальше образования местного 
национального государства в 
пределах Бухары; они его пред- 
ставляли себе окруженным не- 
зависимыми государствами, са- 
мое большее об 'единенными в 
среднеазиатскую федерацию, но 
вне всякого подчинения ино- 
странному влиянию. Джемаль 
Паша незадолго до от'езда в 
Тифлис, где ему суждено было 
найти смерть, заявил в Изве- 
стиях (23-6-22) что Энвер нару- 
шает своей авантюрой единство 
фронта мусульманского мира и 
что «самый крупный враг Исла- 
ма, единственный быть может, 
это английский империализм. 
Мусульмане в Азии глубоко убе- 
ждены, что одно советское пра- 
вительство может принести им 
независимость...» Турецкая прес- 
са также осуждает поведение 
Энвера. 

Военное счастье начинает из- 
менять Эпверу с июля 1922 г. 
Решительное поражение было 
ему нанесено 19 июля у Валь- 
джуана. Вскоре после этого он 
с небольшой частью привержен- 
цев погибает в бою с красной 
армией (1 авг. 1922). 

Эпизод с Энвером показателен, 
но не имеет решающего влияния 
на события Ср. Азии. Нам оста- 
ется упомянуть, что после его 
смерти была сделана попытка 
на Конференции в Кабуле (ав- 
густ 1922) продолжать коорди- 
нированную борьбу с советской 
властью, но распри на личной 
почве между главными басмача- 
ми привели к тому, что пафос 
борьбы постепенно замирал. По- 
следние серьезные бои имели 
место летом 1923. 17 июля Крас- 
ная Армия заняла с боя Гярм, 
после похода в крайне тяжелых 



Г.ИБЛИОГРАФНП 



условиях, когда солдатам при- 
ходилось на себе переносить 
орудия. 

Со взятием в августе 1923 г. 
последнего оплота басмачества 
в округе Алаи, защищенном 
труднопроходимыми перев ала- 
Ш, можно считать эту страницу 
истории законченной. Начина- 
ется период замирения, добро- 
вольной сдачи и т. п. Нам ка- 
жется, что в данном случае, по 
мимо в ам СМИ достоинств, про- 
явленных красной армией в гор- 
ной войте, главным неводом ли- 
квидации басмачества является 
возвращение населения к более 
нормальней экономической жнз- 
ни *). 

Эссертои начинает свое вале 
женне с политической ситуации 
в Алии в начале 1918 г. Выход 
России из борьбы усилил цент- 
ральные державы на 1 х '-, миллио- 
на бойцов, Брест-Литовский 
договор накануне заключения; 
болышшщкаи революция созда- 
ла рад новых идей. 'Эти фана ги- 
ки основывались не на какой- 
либо системе, могущей найти 
применение в улажении 
народных конфликтов, не па 
мировой перестройке, которая 
должна была освободить все на- 
роды и племена и вызвать вод- 
ное преобразование человече- 
ской природы. Лозунгом было 
самоопреде денне, а эта доктрина) 
доведенная до логического конца, 
должна привести к анархии и 
пшрокораспроетраненнон вра- 
жде, зависти и хаосу». Германия 
получила, удобную почву для 
действия в Азии. Казалось весь- 
ма вероятным, что турецко-гер- 
манская армия может предпри- 
нять кампанию против Индии 
через Афганистан. Германские 
и турецкие агенты были очень 
деятельны в странах лежащих 
между Черным морем и Индией. 
Нахождение на тропе Афгани- 
стана Эмира Хабибуллы обезвре- 
живало однако эту деятельность. 
15 1915 г. в Берлине побывали 

*) Нельзя, однако, считать 
басмачество окончательно нажи- 
тым. 



известные индийские револю- 
ционеры. Было организовано бю- 
ро для пропаганды среди плен- 
ных Индусов. В руки англий- 
ских властей попало письмо Кай- 
зера и Канцлера к правящим 
индийским принцам. К этому 
следует прибавить панислам- 
скую пропаганду и кампанию, 
провозгласившую девиз: «Азия 
для азиатов». Эссертоп не счита- 
ет серьезной угрозой панисла- 
мизм, в виду большой разницы 
между элементами, которые это 
движение хотело охватить. В 
частности он отмечает, насколь- 
ко ошибались немцы, думая из- 
влечь пользу от сближения меж- 
ду Индусами и Мусульманами 
в Индии. Провозглашение пан- 
нсламистских лозунгов в Индии, 
утверждает он, могло лишь бро- 
сить индусов в об'ятия Британ- 
ской Империи. Эссертону из- 
вестно было о существовании 
плана (у кого?) о создании Му- 
сульманскаго Государства вклю- 
чающего Туркестан и Кавказ, в 
каковом смысле были сделаны 
шаги (кем?) в Афганистане. Со- 
юзники считали необходимым за- 
няться пропагандой среди му- 
сульман п содействовать их стре- 
млениям к автономии. Задача 
была очень деликатной, сознает- 
ся Эссертон. Послать англий- 
скую миссию в Туркестан, где 
большевики захватили Ноканд 
и утверждались повсюду, было 
не* благоразумно. Хотя и не 
предполагалось оказывать фак- 
тической военной поддержки эле- 
ментам расположенным к союз- 
пикам, по насущно необходима 
была маленькая английская во- 
енная организация, щупальцы, 
от которой расходились бы для 
получения информации и ис- 
пользования всего, что предста- 
вилось бы благоприятным. Та- 
ким образом мы знакомимся у 
Эссертона с причинами, вызвав- 
шими посылку миссии в Ташкент, 
деятельность которой освещена 
у Кастанье. Эссертон дает ха- 
рактеристики членов миссии. 
Подп. Бэйли известный и селе- . 
[ователь Тибета и .'Западного 
Китая, а майор Блэкер путе- 
шествовал по Ср. Азии и при- 



Г.ИВЛИОГРАФИЯ 



гадлежал к корпусу разведчи- 
(ов, прославившемуся на гра- 
нтах Индии. Сам автор говорит 
1ро себя, что в 1909-10 г. он 
иресек Азию из Индии в Рос- 
яно через Кашмир, Гильгит- 
\унза, Памир*), Кит. Турке- 
тан, .Монголию, русскую Ср. 
Ьию, Сибирь и специально 
!зучал политические, экоыоми- 
.ескзе п коммерческие вопросы, 
связанные с Ср. Азией. Ближай- 
иим заданием было: установить 
;вязь с Советами через специ- 
ыьную миссию и, в частности, 
1Сследовать вопрос о хлопке; 
юдгчать положение на местах, 
шея в виду опасность грозящую, 
Британской Империи; органи- 
зовать пропаганду для проти- 
юдепствня большевикам, кото- 
эые (иезуитскими аргументами 
февосходнли даже немцев». 

Нам приходится отослать чи- 
тателя к книге Эссертопа, если 
.то интересует описание марш- 
рута, пройденного им до Кашгара 
1ерез Восточный Памир, на ко- 
тором мы, к сожалению, не мо- 
кем останавливаться, боясь 
затянуть и без того обильное 
юдробностями изложение. Не- 
■мя лишь не подчеркнуть всего 
ромадного научного интереса, 
который представляет Памир и 
зсеввше в его складках народ- 
ности, исследование языка и 
эыта которых должно прибавить 
ценнейшие страницы к истории 
развития человечества. Назовем 
из русских современных исследо- 
вателей — филолога Зарубина. 
По мнению проф. Марра, осново- 
положника яфетической теории, 
которая бросает новый свет на 
многие культурно-исторические 
проблемы, язык некоторых па- 
мирских племен обнаруживал 
сходство с армянским. 

Эссертон живо чувствует весь 
н политический и научный ин- 
терес, представляемый проходи- 
мыми им местностями. Находясь 

*) Им написана была тогда 
книга о Памире («На крыше 
мира»). Упомянем здесь книгу 
нашего соотечественника Реве- 
тиоти, также до войны про- 
ехавшего из Индии в Ср. Азию. 



ле Минтака (15.430 
футов)^ где груда камней обозна- 
чает водораздел по хребту Гин- 
дукуша и границу между Инди- 
ей и Китаем, он говорит: «Мы 
были на месте где сходятся три 
империи, Индия, Россия и Ки- 
тай, равно как мусульманское 
государство Афганистан. Каза- 
лось, что вся Азия была перед 
нами, от равнин лежащих между 
горами Алтая далеко на север 
до Гнндукуша и Каракорума*), 
образующих границу Индии, от- 
куда вышли основатели саксон- 
ской расы и арийские племена, 
которые спустились вниз в Ин- 
дию. Они прошли с течением 
времени и другие появились, от 
чистых Кавказцев с Гнндукуша 
до племен Джатта и Гот, в свою 
очередь смененных теми, чье 
происхождение можно просле- 
дить до крайнего севера Азии». 
Эссертон подробно описывает Па- 
мир, борьбу России с Англией 
за преобладание па нем. закон- 
чившуюся пашей победой в 1892 
г. С военной точки зрения он 
считает зту область представля- 
ющей мало практическаго инте- 
реса, но политическое значение 
ее неоспоримо, как пункта из 
которого можно грозить Афга- 
нистану и сев. Индии. Впрочем, 
после того как между Россией и 
Индией в 1895 г. вошел клипом 
афганский Вахая, значение Па- 
мира уменьшилось. Памир, кры- 
ша мира, вовсе не является 
плоским плато, как это обычно 
думают, но это ряд параллель- 
ных хребтов в широтном направ- 
лении. Населен Памир в боль- 
шинстве киргизами, «жизнь ко- 
торых та же, что и 600 лет тому 
назад, когда Марко Поло пере- 
секал Памир, направляясь ко 

*) Нельзя обойти молчанием 
экспедицию Ф. Виссер Хоофт в 
1925 г., который со своей женой 
открыл и изучил ряд ледников 
В ЭТОЙ области. Скажем тут же, 
что Клярмонт П. Скрайн, заме- 
стивший Эссертопа в Кашгаре, 
совершил в 1925 г. очень бога- 
тую географическими результа- 
тами экскурсию в Кунгурских 
горах около Яркенда. 



БИБЛИОГРАФИЯ 



двору Монгольского хана». — 
Э. отмечает, что но его настояни- 
ям, незначительный отряд, охра- 
няющий китайскую границу со 
стороны Памира (в Булун Кул), 
был доведен в 1920 г.* до 130 че- 
ловек- для противодействия дви- 
жениям большевиков и афган- 
ских эмиссаров. Те данные, ко- 
торые приводит Э. о китайском 
Туркестане, дли русского чита- 
теля особой новизны не пред- 
ставляют, если он знаком с рабо- 
тами Куропаткина и Чокана Г.< 
пиханова. Мы обязаны этому 
киргизу, члену владетельной се- 
мьи, русскому офицеру, многими 
весьма' ценными сведениями, из- 
данными в посмертном сборнике 
под редакцией проф. Веселов- 
ского. Заимствуем у Э. лишь 
данные о современном строе Кит. 
Туркестан:), самом западной про- 
винции 1 1ебесной 1 (мперии. С 1 913 
г., т. е. после китайской револю- 
ции, он делится на 6 округов, во 
главе каждого иэ которых стоит 
Таоин, являющийся правителем 
а собирающим подати, таможен- 
ные сборы и пересылающий их 
в Пекин. Таоины назначались 
раньше из Пекина, но теперь их 
назначение зависит от губерна- 
тора. Провинции делится кроме 
того на 17 более мелких единиц, 
во главе каждой находится Ам- 
бан; они распадаются в свою 
очередь на отделы, управляемые 
Беками или Минбаши, т. е. 
тысячниками, по числу домов, с 
подчиненными им юз-баши, т. е. 
сотскими, и он-баши — десят- 
скими. Кроме того для нужд 
мусульман имеются казн и муф- 
ти. Население Китайского Тур- 
кестана и смежной с ним провин- 
ции Кансу — Тюрки. Посред- 
никами между ним и китайскими 
властями, незнающими местных 
наречий, служат упомянутые бе- 
ки, часто владеющие китайским 
языком, или же переводчики. 
Как совершенно верно на наш 
взгляд отмечает Э., китайские 
чиновники, не имеющие сопри- 
косновения с населением, не мо- 
гут пользоваться симпатией 
«столь существенной для успеш- 
ного управления восточными на- 
родами . Наоборот, беки имеют 



очень большое влияние. Экзаме- 
национная система замещения 
должностей была отменена Ки- 
тайской революцией. Главным 
фактором теперь являются день- 
ги. Подкупность властей не име- 
ет границ. Каждый город делит- 
ся на четыре квартала, подраз- 
деляющихся на несколько око- 
лотков с и а ш р а б о м во гла- 
ве, которому помогают ч а к ар- 
д а, род полиции. Полиция опла- 
чивается, как населением, так и 
норами и держателями притонов. 
Нищие имеют свою организацию, 
во главе которой стоит лицо, 
назначаемое властями для сно- 
шения с купечеством и распре- 
деления подаяний. Периодичес- 
ки в провинции происходят вол- 
нения или среди солдат, или 
среди членов тайных обществ, 
носящих название «игроков». 
• Игроки' зачастую устраняют не- 
угодных им высших чиновников. 
У Э. описал один случаи такого 
убийства. Военная организация 
совершенно примитивна и патри- 
архальна. Главнокомандующий, 
жестокий старик тунган Ма-Ти- 
гай, занят был больше всего 
разработкой нефтяных участков 
около Кашгара, употребляя для 
этого солдат. По мнению Э., бои 
между китайскими генералами 
являются скорее коммерческой 
сделкой, при чем все боевые 
элементы, пушка-ли, аэроплан- 
ли, генерал или рядовой имеют 
строго определенную расценку. 
Любопытно ознакомиться, со 
слов Э., с мерами, которые он 
принимал для защиты границ 
с русскими владениями в важ- 
ных стратегических пунктах (пе- 
ревалы Улугчат и Тургат), где 
были совершенно негодные и 
слабые гарнизоны. 

Переходя к описанию населе- 
ния, Э. особенно останавливается 
на тунганах, которых считает 
наиболее агрессивным и воин- 
ственным элементом. В провин- 
ции Кансу их 3% миллиона, в 
Кашгарии несколько тысяч. Тун- 
ганы Кансу подчинились некое- 
му Ма-Ан-Лянгу, заключившему 
мир с китайцами после извест- 
ного восстания 1877 г. Лянг 
умер в 1919 г. и отношения с 



БИБЛИОГРАФИЯ 



[таицами ухудшились, что об'- 
■няет возможность использо- 
1ния осложнений большевнц- 
1ми агентами. Следует отметить 
кже, что в Лянчоу, гл. городе 
■ласти населенной тунганамп, 
таясь школа «распространяв- 
'ая панисламскне идеи». В Каш- 
ире также была открыта в 1915 
школа турецким эмиссаром 
хмед Кемалем, имевшим не- 
«олько помощников турок. Де- 
I кланялись портрету Султана 
Энвер-Пашн. Султан характе- 
язовался, как духовный и свет- 
ккя глава Туранских народпо- 
ей. После об'явлення войны 
нтаем, школу закрыли по на- 
ояшпо предшественника Эссер- 
>на, Сэра Макартни, в течение 
в лет представлявшего Брит, 
мперию в Кашгаре. В Яркенде 
:ть несколько медрессе (школ), 
!;е изучают коран, мусульман- 
ке право, элементарную ги- 
лену, счетоводство. Они содер- 
':атся на счет богатых вакуфов 
юход с недвижимостей, лавок, 
1ань и т. п., отказываемый на 
'огоугодные дела). 
Эту мусульманско-тюркскую 
торону жизни китайской про- 
житии мы сочли полезным под- 
врии уть, т. к. она об'ясняет нам 
тнические н религиозные связи 
нашими владениями. Книга Э. 
чень богата вообще сведениями 
;о этнографии и географии. 

Возвращаясь к политическим 
емам, затроиутым Э., следует 
казать, как мы уже упоминали, 
то лаконичность относительно 
>аботы специальной миссии от- 
фавившейся в Ташкент. Он го- 
ворит нам только, что в ответ 
1а вопрос, поставленный боль- 
иевицкнмн комиссарами, как 
ледует понимать прибытие дру- 
кественной английской миссии 
;з Кашгара, тогда как в Асха- 
>аде английские войска ведут 
/>ои с большевиками — «было 
действительно трудно примирить 
»ти две линии поведения, но сэр 
Джордж (Макартни) парировал 
^явлением, что раз германские 
■юйска находятся на русской 
ерритории, то наше нахождение 
<а пей продшсговапо стратеги- 
ческими причинами, вытекающи- 



ми из войны с Германией». 

У Э. подробно описывается 
как' он организовал в своем 
консульском округе систему раз- 
ведки, благодаря которой он 
знал о малейших передвижениях 
представлявших интерес. Состав 
консульства был довольно мно- 
гочисленный, имелась при нем 
станция безпроволочного теле- 
графа и довольно сильный кон- 
вой. О кашгарском Чу-Таоиве 
Э. отзывается с похвалой за 
его «-хорошую и локальную ра- 
боту». Он его представил в 1920 г. 
в компанноны Ордена Брит. Им- 
перии, а губернатора в Коман- 
доры. Э. дает краткие и меткие 
характеристики других высших 
чинов китайской администрации. 
Не однократно упоминает он 
и своего русского коллегу кон- 
сула Успенского, только в 1920 г. 
вынужденного оставить свой пост 
китайцам. Говоря о неоспори- 
мом русском влиянии в Кит. 
Туркестане до революции, Э. в 
частности называет ген. коне. 
Петровского, «который в тече- 
ние многих лет был фактическим 
правителем Кашгарии» (до 1907 
г.). «После отречен.. я царя в 
марте 1917 г. в Кашгарпп на- 
ступила реакция, оказавшая 
сильное влияние на мусульман- 
ское население, до тех пор счи- 
тавшее Россию всемогущей. 

Среди мусульман по ту сторо- 
ну рубежа создавалось настрое- 
ние, что они вновь стали свобод- 
ны и они смотрели на больше- 
виков как на борцов за полити- 
ческую свободу, но они не долго 
оставались под властью этой 
иллюзии. События развивались 
и избиение в Коканде (см. выше, 
у Кастапье)... скоро показало 
туземцам чего они могут ожи- 
дать от рук большевиков». Три 
раза в неделю Э. выпускал бюл- 
летень на языках персидском, 
тюркском и нндустанн, содер- 
жавший сведения, получавшиеся 
по безпроволочному телеграфу 
и предназначенный для борьбы 
с враждебной пропагандой. По- 
сле заключения торгового англо- 
советского соглашения в марте 
1921 г. Эссертон оказался в 
тяжелом положении, не будучи 



БИБЛИОГРАФИЯ 



своевременно уведомлен об из- 
менении политики. Не лишено 
интереса указание Э. на прибы- 
тие весной 1919 г. в Туркестан 
12 японских офицеров, разбив- 
шихся на группы в главных 
пунктах и поведших «далеко 
не союзную политину». Впрочем, 
замечает Э., тот факт, что Англия 
не воспользовалась представ- 
лявшимся ей удобным случаем 
завладеть русским Туркестаном 
в 1919 г., несмотря на «горячее 
желание высказанное туркмена- 
ми», должен был показать ки- 
тайцам неосновательность япон- 
ской паназиатской пропаганды. 
Двухлетнее пребывание этих 
японских агентов оказалось без- 
результатным, благодаря ин- 
струкциям, полученным китай- 
скими властями и предписывав- 
ший пассивную позицию о отно- 
шении этих эмиссаров. 

Много хлопот и огорчений Э. 
доставила война Англии с Афга- 
нистаном. Чувствуется досада, 
охватившая этого типичного <«ап- 
§1о-шсЦап», привыкшего видеть 
в Афганистане